Прелесть этой книги заключается в тонком сочетании удивительной внутренней чистоты и жизненной умудренности автора, повенчанных общей напевностью слога, а также в неуловимом балансировании на грани между реальностью и фантазией.

Почти бессюжетная фабула состоит из приключений двенадцатилетнего паренька, Дуга Сполдинга, со своими друзьями, в заштатном американском городке на Среднем Западе, в течение одного знойного лета, со множеством вставных историй о его жителях, раскрывающих различные аспекты человеческого бытия.

Это целый мир, увиденный глазами мечтательного мальчика на исходе детства, живущего в своеобразном земном раю, в семье с мамой, папой, младшим братом, бабушками и дедушками, каждый из которых вносит свою лепту в повествование и добавляет что-то к истории Дуга. Брэдбери – непревзойденный мастер по части создания атмосферы, и мы буквально чувствуем тепло летних вечеров, слышим тихую музыку и ощущаем ароматы лугов и полей, окружающих городок, мы проживаем это лето вместе с Дугом и его друзьями, полное разнообразных приключений, открытий и волнений, от которых кружится голова и замирает сердце. Есть в романе место и суровым жизненным реалиям, и проблемам мира взрослых – от семейных отношений до болезненных патологий, самая страшная из которых выражена в образе маньяка по кличке душегуб, выходящего по ночам на охоту за одинокими женщинами (названного в оригинале не так драматично, но гораздо более знаково, lonely one – дословно «одинокий»).

В каком-то очень отвлеченном смысле это – роман воспитания, однако, рассказанный с такой потрясающей искренностью, что становится невозможен даже малейший налет поучительства. Для творчества Брэдбери «Вино из одуванчиков» является эталонным романом, ведь в нем нашлось место и удивительным приключениям, и размышлениям о жизни и смерти, и настоящей любви, и замогильной жути, и техническим изобретениям. И как это часто бывает у Брэдбери, самые выразительные герои здесь – дети и старики, которых связывает любовь к фантазиям и вера в волшебство, замечательным примером чему может служить история знакомства ребятишек с престарелым полковником Фрилеем, который оказывается для них настоящей «машиной времени». Но и среди взрослых, даже несмотря на всю их поглощенность повседневными делами, попадаются фантазеры и романтики, такие как Лео Ауфман, решивший построить машину счастья, или Билл Форестер, влюбившийся в удивительную старушку Элен Лумис, с молодыми и мудрыми – как у самого Брэдбери – глазами.

Строго говоря, это роман реалистический, но вернее будет отнести его к магическому реализму – так тонко повседневные дела увязаны в нем с фантазиями, которые облагораживают мир.

Творчество Рэя Брэдбери прекрасно показывает, что важность фантастической литературы – или, точнее, фантастических элементов в повествовании – состоит не в том, что они позволяют иносказательно и с большей убедительностью передать читателю некие важные соображения автора, а в том, что они, как откровение свыше, напрямую достигают самых тайных глубин в душе читателя, затрагивая архетипы понятий о добре и зле, долге и чести, любви и вере, и тому подобном, минуя всевозможные условности, клише и стереотипы

повседневной реальности.

В детстве, листая альбомы с фотографиями я по долгу замирала у одной фотографии...

Сделанной до 1937 года.

Но я все пыталась рассмотреть лица. Ведь один из этих мужчин - мой дедушка. Но кто?

Фото попало к нам случайно, после смерти бабушки и узнать точно было невозможно.

Я вглядывалась в лица, и они завораживали меня.. Простые сибирские мужики, плотники, но сколько в них достоинства, стати. Я бы даже сказала аристократизма...

Я все пыталась разобрать надпись на фото...Но даже химический карандаш не вынес времени.

Надпись стерлась...

Но я все вчитывалась и вчитывалась. И только сейчас часть слов, благодаря ноутбуку, открылась...

Не затейливые строки, с ошибками, наивные, но чувствуется от души...

"Как-нибудь переживем..."Пережили. И НЕ пережили...Не смогли...

Но осталось это старое фото. Фото-загадка. Я так и не знаю,кто из двоих дедушка, но вглядываясь в лица, чувствую, что оба были светлыми людьми, и любого из них я могла бы любить..Ведь именно на таких людях держится мир.

Был в сообществе малоизвестный Брюллов, был академизм Брюллова,  дошла очередь и до его мужских портретов.

Портрет графа К.А.Поццо ди Борго, 1833-1835

Бетховен - Пасторальная симфония №6

Карл Брюллов родился 12 декабря 1799 года в Санкт-Петербурге в семье академика Академии художеств, резчика по дереву и гравёра французского происхождения Павла Ивановича Брюлло (Brulleau) и его супруги Марии Ивановны Шредер (Schroeder), имевшей немецкие корни. Так что настоящая фамилия художника - Брюлло. Такая фамилия была у них, когда еще прадед был приглашен императрицей на фарфоровый завод лепщиком глины, и когда от второго брака у Поля Брюлло появились сыновья, решение было одно - будут художниками! 

Автопортрет, 1833

Карлуша был старшим: Рос он хилым ребенком, и когда светило неяркое петербургское солнышко его выносили на травку. Едва он подрос отец подарил ему карандаши и, будучи строгим человеком, ставил условие - пока не будут нарисованы 20 лошадок - завтрака не будет! Мальчик набрал силенок и уже скоро стал непоседой.

В.А. Мусин-Пушкин, 1838

Рисовать не хотелось и однажды за невыполненное задание отец стукнул его по голове. Удар был настолько сильным, что с тех пор Карл больше не слышал одним ухом! Он постоянно наклонял голову и в автопортрете мы видим этот наклон, но со свойственным только Карлу шармом.

Завьялов Федор, 1844

Вместе с братом Александром он был отдан в Академию живописи , где провел 9 лет обучения. Карл рисовал легко, и многие ученики просили поправить работы, чтоб получить пятерку. Ватрушка за рисунок - такова цена правки! Карла любили, но на все похвалы он отвечал: " Вон брат Сашка талант, а я что".

Портрет А.К.Толстого, 1836

Время пролетело быстро и вот выпускная работа: Академики молча смотрят на "Нарцисса". Спору нет, Брюллов - гордость академии, будущая слава России! Брюллов закончил Академию с Первой золотой медалью, получив аттестат 1-й степени "со шпагою" и целую пригоршню медалей разного достоинства.

Портрет А.Н. Львова, 1824

В августе 1822 года Карл вместе с братом Александром стали первыми пенсионерами незадолго до этого возникшего Общества поощрения художников. Единодушно решено было послать их на стажировку в Италию, но к фамилии прибавили "в" - чтоб была более русская.

Портрет А.Н.Демидова, 1831

В то время русские художники проводили значительную часть своей жизни за границей обыкновенно в Риме. Бруни и Басин уже три года работали в Риме, когда прибыл туда Брюллов. В 1822 году Карл Брюлов выехал в Рим, расчитывая там остаться только на 3 года, но стажировка его продлилась 12 лет. В Италии известность Карлу принесли его 2 первые картины "Утро" и "Полдень". А заказная работа "Всадница" принесла уже славу!

Портрет А.Н.Струговщикова, 1840

В конце 1820-х годов уже прославленный живописец Карл Брюллов перебрался из Рима в Милан. В те дни молодой художник переживал мучительный разлад с собой: тоска по России нарастала, но вернуться на родину он не мог. И причиной тому были не только творческие планы, но и глубокие личные переживания...

Портрет актера В.В.Самойлова, 1847

Мысль о большой исторической картине не покидала Брюллова. Еще в 1822 году художник приехал в Помпею и был поражен зрелищем раскопанного археологами мертвого города. У художника возник замысел изобразить трагедию последних минут гибнущего города. После тщательной подготовки, занявшей шесть лет, художник приступил к написанию картины.

Портрет Александра Брюллова, 1823-1827

Работая над «Помпеей», огромным полотном, размер которого достигал 30 квадратных метров, художник доходил до такого изнеможения сил, что нередко его выносили из мастерской. Дописав картину, Брюллов остался ею недоволен. По его расчету фигуры должны были выходить из холста, а в картине они не имели того рельефа, который он хотел им придать.

Портрет Анджело Титтони, 1850-1852

«Целые две недели, - говорил Брюллов, - я каждый день ходил в мастерскую, чтобы понять, где мой расчет был неверен. Иногда я трогал одно место, иногда другое, но тотчас же бросал работу с убеждением, что части картины были в порядке и что дело было не в них. Наконец, мне показалось, что свет от молнии на мостовой был слишком слаб. Я осветил камни около ног воина, и воин выскочил из картины. Тогда я осветил всю мостовую и увидел, что картина моя была окончена»...

Портрет архитектора А.М.Болотова, 1843

Над грандиозным холстом "Последний день Помпеи" художник начал работать в 1830 году и в 1833 году закончил картину. Успех картины превзошел все ожидания. Ее экспонирование в Риме и Милане сделало Брюллова первым и одним из немногих русских художников, получившим мировое признание. В Петербург "Помпея" была привезена в 1834 году. Академия художеств признала ее лучшим созданием живописи XIX века… 

Портрет архитектора И.А.Монигетти, 1840

Сегодня необычайно модно упрекать эту работу Брюллова в незавершенности, в огрехах композиции и колорита, в театральности и искусственности. Ее сравнивают с фильмами-катастрофами. Но "Помпея" - не только катастрофа, зашифрована здесь и романтическая история любви.

Портрет архитектора К. А. Тона, 1823-1827

Осенью 1835 года Брюллов был вызван в Россию императором Николаем I для занятия профессорской должности в Академии художеств. После двенадцатилетнего перерыва живописец возвращается на родину, встретившую его как национального героя, знаменующего будущий расцвет национальной живописи. 

Портрет В.А.Жуковского, 1837

По возвращении Карла Петровича в Петербург он был принят Николаем I, с позволения которого Брюллов начал работу над историческим полотном "Осада Пскова". Для этого, через две недели после торжеств в Академии художеств в его честь, состоявшихся 11 июня, он отбывает в Псков. Работа над картиной продолжалась почти восемь лет, но так и не была завершена. Мечта живописца - создать более значительное, чем "Последний день Помпеи" произведение - не сбылась, после чего он не обращался больше к историческим сюжетам. 

Портрет В.А.Корнилова, 1835

Во второй половине 1830-х и в 1840-х годах живописец создал целую галерею портретов своих современников, которые поражают бесконечным разнообразием, правдой и многогранностью характеристик. В это время были написаны, например, портреты Е.П.Салтыковой, графа А.А.Перовского (Антона Погорельского), В.А.Жуковского, И.А.Крылова. 

Портрет графа B.А.Перовского, 1837

Нередко бывал Брюллов у Пушкина на Мойке, и поэт заглядывал в его мастерскую, рассматривал только что законченные работы, альбомные рисунки. Они тесно сошлись. Среди столичной публики даже ходил анекдот, что Пушкин будто стоял перед Брюлловым на коленях. А между тем - это достоверный факт. Известно, что в январе 1937 года Александр Сергеевич побывал в мастерской художника. Одна из акварелей привела Пушкина в восторг, и он попросил ее в подарок. Когда же Брюллов ответил, что работа уже продана, поэт в шутку опустился на колени, настаивая на своей просьбе. Чтобы как-то смягчить отказ, Брюллов предложил написать его портрет и назначил время первого сеанса. Увы, условленный день оказался следующим после роковой дуэли...

Портрет графа А.А.Перовского, 1836

Он только что обвенчался с юной талантливой пианисткой Эмилией Тимм, и жизнь, казалось, сулит ему только хорошее. И вдруг удар: жена, которую он считал идеалом чистоты, была уличена в любовной связи, начавшейся еще до замужества. Карл почувствовал себя обманутым и оскорбленным. Судьба, совсем недавно осыпавшая его своими дарами, в одночасье отвернулась. Громкий скандал, унизительная молва не утихали. 

Портрет И.А.Бека, 1839

Через два месяца после венчания по требованию Карла они с Эмилией расстались. Но неприятности, сыпавшиеся на художника как из рога изобилия, на этом не прекратились. Он потерял благосклонность друзей и приобрел неприязнь двора - ведь заказанный императором Николаем I портрет так и не был начат. В эти черные дни любовь всей его жизни графиня Юлия Самойлова не оставила его: она была среди немногих, кто открыто поддержал художника. Но на этот раз расстояние между ними было слишком велико и разлука слишком долгой...

Портрет К.А.Яниша, 1841

В Петербурге Брюллов вел занятия в академии по классу исторической живописи. В это время достроили Исаакиевский собор. Карлу было поручено сделать и расписать своды храма. Огромный купол почти в 600 кв. метров требовал огромного труда! Карл работал как одержимый! Но сквозняки и холод свалили его в постель. Шея его не двигалась, руки с трудом брали кисть. Врачи предупредили о необходимости немедленного лечения. И карл уехал на остров Мадейру. Оттуда он приехал в Италию, где и провел последние годы жизни.

Портрет капитана А.М.Костинича, 1835

Брюллов остро переживал вынужденную разлуку с родиной. В «Автопортрете» он изобразил себя полулежащим с откинутой назад головой. Бледное худое лицо несет отпечаток болезни. Это своеобразная исповедь сына века сочетание высочайшего творческого напряжения и огромной усталости, благородства и силы духа со смирением перед обстоятельствами. Свой автопортрет художник написал во время обострения болезни в течение нескольких часов. Болезнь оказалась смертельной.

Портрет Кикина Петра Андреевича, 1821-1822

Почти перед смертью он написал картину "Ночь над Римом", где с закрытыми глазами ткнул кистью в полотно и велел похоронить его в этом месте. Карл Брюллов умер 12 июня 1852 г. в местечке Марчиано, близ Рима. Многочисленные почитатели покойного на руках пронесли до кладбища Монте Тестаччо.

Портрет князя Г.Г. Гагарина, 1829





Портрет М.Ланчи, 1851





Портрет музыканта М.Виельегорского, 1828





Портрет генерал-адьютанта графа Василия Алексеевича Перовского, 1837





Портрет Н.В.Кукольника, 1836





Александр Рибопьер, 1829





Портрет баснописца И.А.Крылова, 1839





Автопортрет, 1848

 

Источники 1 2



 

Первая же башня на этом месте была сооружена тут еще древними римлянами. Само собой, дальше башни тут возводились заново, захватывались, переходили из рук в руки, разрушались, опять строились... По другой версии название башни призошло вовсе и не от мышей-людоедов, а от слова Maut, что означало в те времена просто «таможня»... Затем тут находилась уже не таможня, а нечто вроде службы обеспечения безопасности плаванья в этом районе реки, поскольку район этот был весьма опасен из-за имевшихся порогов и даже именовался Бингенское горло (Binger Loch).

В своем нынешним обличьи башня была построена в период с 1856 по 1858 г.г. Это т.н. неоготический стиль. До 1974 года тут размещалась навигационная служба, а сейчас это нечто вроде туристского объекта, иногда ее можно даже посетить, проводятся тут время от времени и всякие городские мероприятия.









Объектив Индустар-50 3,5/50





Объектив Индустар-50 3,5/50



Далее, напротив города Ассманнхаузена (Aßmannshausen), на другом берегу Рейна, на скале высотой 90м стоит замок Райнштайн (Rheinstein). Замок этот в настоящее время, да и не только в настоящее, является самым известным из рейнских сооружений подобного типа. Историю он свою ведет с начала 13 века, является первым по времени восстановления среди средне-рейнских замков и посему всегда являлся образцом для подражания при возрождении своих собратьев. С 13 века сохранилась одна их башен этого замка. За время своего существования поменял несколько имен, сменил ряд владельцев, обрел своего небесного патрона – покровителя св. Бонифация, оброс множеством легенд и преданий.. Свое же последнее имя – Райнштайн получил в 1823 году, когда его приобрел князь Фридрих Прусский. По его указаниям замок восстанавливается, уже все в том же неоготическом стиле, соответствующим образом обставляется и превращается в своего рода летнюю королевскую резиденцию. Особое внимание при восстановлении замка было уделено оконным витражам, среди которых и сейчас имеются уникальные образчики 14 века. Этой ветви семьи Гогенцоллернов замок и принадлежал до 1975 года. Однако уже с 1832 года замок был частично доступен для путешественников, тогда же появилось и первое его печатное описание. Ну а в конце 1975 года замок покупает оперный певец Herrmann Hecher. В 1976 году замок был полностью реконструирован и сейчас является своего рода музеем, в котором представлены, помимо стилизованных интерьеров, образцы мебели 17-19 веков, оружие, начиная с 14 века, витражи и многое другое. Здесь же проводятся концерты и весьма популярные т.н. «средневековые фестивали». Доступ в замок совершенно свободный, за весьма умеренную плату.





















Неподалеку от замка Райнштайн, на том же берегу, над городком Трештингсхаузен (Trechtinhausen), расположен старейший замок этого региона – замок Райхенштайн (Reichenstein). Заложен он был в 11 веке и долгое время являлся типичным укреплением и местом обитания т.н. баронов-разбойников. Бароны-разбойники это такие ребята, кои не признавали над собой ни чьей власти и с увлечением грабили всех мимо проезжавших и проплывавших, полагая это своим незыблемым правом и где то даже обязанностью. Нравилось это почему то мало кому и посему замок неоднократно осаждался (однажды он продержалмя в осаде целых четыре года), брался приступом, разрушался, восстанавливался. После многих перипетий, в 1689 году был окончательно разрушен французами. В 1834 восстановлен и опять таки в стиле неоготики. В 1899 был куплен бароном  von Kirsch-Puricelli, представителем одного из знатнейших и богатейших западно-европейских родов того времени. Использовался как жилая резиденция. С этих пор является частной собственностью. В настоящее время в замке расположен отель, там же размещается частная художественная коллекция, доступная для посещения. В этой же округе, в непосредственной близости, имеется еще три замка, но их сфотографировать мне не удалось и посему они остаются т.с. «за бортом» настоящего повествования. Может когда нибуть я до них еще и доберусь.





















Далее, вниз по течению, уже на правом берегу Рейна, на высоте 176 метров над городом Лорх (Lorch), расположены развалины сторожевого замка Ноллиг (Nollig). Время его строительства, по данным раскопок, датируется приблизительно 1300-ым годом. Однако, некоторые данные позволяют утверждать, что возведен он был на месте древнеримского форта. Жилым замок никогда не был, а являлся своего рода укрепленным наблюдательным пунктом и по первоначальному плану , должен был входить в состав укреплений города Лорх. Правда до полной его интеграции в эти укрепления дело так и не дошло, начатое строительство не было завершено из-за нехватки денег в городской казне. Ну, а затем и актуальность в этом отпала сама собой.

В 1939 году здание было каким то образом отреставрировано. Сейчас замок находится в частной собственности и широкая публика доступа туда не имеет.















Почти сразу за городом Лорх, на противоположном берегу реки, расположился еще один рейнский городок – Бахарах. Над этим населенным пунктом, на высоком холме, стоит замок Штальэк (Stahleck). История этого замка начинается с 11 века, а уже в 12 он стал одной из основных резиденций графов Пфальских, оставаясь ею на протяжении почти 600 лет. Как и положено всякому приличному замку, он за свою историю неоднократно разрушался и так же неоднократно восстанавливался. Последний раз его разрушили французские войска в 1689 году. Но не смотря на это, до сих пор сохранились некоторые его элементы периода 11-12 веков. От замка некогда начиналась городская крепостная стена. Части этой стены можно увидеть и в настоящее время. Некогда замок был окружен рвом, который мог заполняться водой, что довольно редко для замков такого (на высоком холме над городам) расположения. В 1925-1927 был восстановлен попечением «Рейнского общества по охране исторических памятников и культурного наследия" (Rheinischen Verein für Denkmalspflege und Heimatschutz), после чего в нем разместился молодежный хостель, или как это называется в Германии - Jugendherberge.

Он же размещен тут и по ныне. После ремонта, произведенного в период с 12.04.1965 по 20.05.1967 значительно расширился и стал одним из самых популярных молодежных хостелей в Западной Европе. Мне довелось два раза тут останавливаться на несколько дней – впечатления совершенно не забываемые. К слову, фотография, из которой сделана моя аватарка, была снята именно в этом замке, точнее его внутреннем дворе, который остался практически без изменения таким же, как и при закладке замка.



























Дальше вниз по Рейну, на небольшом островке Falkenaue, стоит еще одно примечательное сооружение – живописнейший замок Пфальцграфштайн (Pfalzgrafenstein) или «Каменный корабль» (Das steinerne Schiff). Правда, обычно, его называют сокращенно Пфальц (Pfalz). Изначально замок был построен не как жилая резиденция, а как некое укрепление, предназначенное для слежения за местным судоходством. Такое «слежение» в те годы означало исключительно взымание платы за проход по реке. Так, например, нижняя часть замка, имеющаяя вид корпуса корабля, была ничем иным, как довольно хитроумно устроенным доком, предназначенным для помещения туда суденышек, хозяева которых либо не могли, либо не желали внести плату за свободный проход по реке. Для самих незадачливых «водоплавателей» тоже были предусмотрены соответствующие помещения. Благодаря своему расположению, замок за всю свою историю не разу не был захвачен, посему в нем в наибольшей степени сохранились исторические интерьеры. История же замка начинается с 1326 года. Именно тогда по приказу Людвига Баварского, будущего германского императора, и была воздвигнута тут пятиугольная в плане башня о шести этажах, общей высотой 36 метров. Далее эта башня была окружена стеной, повторявшей своим контуром очертание судового корпуса, и имевшей высоту 12 метров. Были добавлены и насыпные валы. Где то к концу 14 века замок приобрел облик, дошедший с незначительными изменениями до наших дней. В 1734 году башня замка получила купол барочных очертаний и после ремонта 1755 года внешний вид замка не менялся. До 1876 года в замке так и располагалась таможня, далее тут располагались навигационные службы. В настоящее время замок является собственностью земли Рейнланд-Пфальц и в нем находится нечто вроде музея с экспозицией мебели 17-19 веков.

























Объектив Индустар-50 3,5/50







Объектив Индустар-50 3,5/50





Объектив Индустар-50 3,5/50



На против островного замка Пфальц, на правом берегу Рейна расположился городок Кауб (Kaub). Над ним, на холме высотой 110 м возвышается еще один замок, именуемый Гутенфельс (Gutenfels). Замок этот считается одним из самых больших и красивых на всем Рейне и является типичным образчиком военной (оборонительной и жилой т.н. рейнской замковой архитектуры. Все это объясняется тем, что он в наименьшей, по сравнению с другими рейнскими замками, степени подвергся позднейшим перестройкам. Первый замок на этом месте был возведен где-то сразу после 1200 года, а 1257 годом датируется первое из дошедших до нас письменное о нем упоминание. Носил он в это время имя Cube. В 14 веке вошел в состав укреплений города Кауб и был даже соединен  с городскими крепостными стенами. Свое же настоящее имя получил после того, как в 1508 году продержался в осаде около шести с половиной недель и так и не был сдан. В 1886 был подвергнут восстановлению. Сейчас, вроде как является частной собственностью, там размещен небольшой отель и доступа туда для празднолюбопытствующих нет.



















Чуть ниже по течению, уже на левом берегу реки стоит город Обервезель (Oberwesel), ну а над ним, как это и положено в здешних местах, очередной замок, именуемый Шёнбург (Schönburg). Примечателен этот замок тем, что более 500 лет принадлежал одному и тому же семейству, семейству графов фон Шёнбург. Первое укрепление на этом месте датируется 900 годом, кроме этого история о нем мало что донесла до нас. Первые более-менее четкие сведения о стоящем тут укреплении, позднее превратившимися в замок, датируются 966 годом. В 1149 году, замок стоящей тут, уже упоминается как один из красивейших на Рейне и как одна из королевских резиденций. В 1166 году замок покупает Фридрих I (Барбаросса) и впоследствии передает его, прилегающий к нему город Обервезель и окрестные земли в ленное владение одному из своих приближенных. Лен этот получил название Шёнбург, а его владельцы – титул графов фон Шёнбург. Одним из услових предачи в ленное владение этих замель была защита таможенных интересов Фридриха I, ну па по сути – обеспечение ему получения доходов от судоходства (перевозки товаров) по этой части Рейна. Естественно, что на такой должности графы фон Шёнбург стали незамедлительно богатеть и, соответственно, всяко расстраивать и расширять свое обиталище. Замок постепенно превратился в крупную родовую резиденцию, а уже через 100 лет стал таким крупным, что в нем обитало пять самостоятельных графских "семей" – уже целый род. Таким он и оставался до 1719 года, когда умирает последний представитель этого рода. Возродился замок в 1885 году, когда его купил и впоследствии полностью восстановил нью-йоркский маклер по недвижимости майор Райнлендер.  В 1950 замок был продан городу Обервезель. В настоящее время в замке располагается одна из международных организаций. Территорию замка можно посетить, но доступа к его интерьерам не имеется.





































Сразу, как только минуешь город Обервезель, из-за поворота реки открывается, пожалуй самое известное место на всем Рейне. Но еже ли и не самое известное, то то, которое у всех на слух и о котором так или иначе, но слышали практически все. Это знаменитая Лорелея (Die Loreley). Ясно дело, что  ассоциируется это слово в первую очередь с образом прекрасной девушки, сидящей на скале, расчесывающей свои чудесные белокурые волосы и заманивающей своим пением на острые камни неосторожных и мечтательных судоходцев. На самом же деле, Лорелея, это расположенная к югу от городка Санкт-Гоархаузен (St. Goarshausen) скала высотой 125 метров (193,14 м над уровнем моря), сложенная из сланцевых пород и поросшая всевозможными деревьями и кустарниками. Выглядит все это удивительно красиво, а виды, открывающиеся с ее вершины так и просто поистине удивительны. Вот все это вместе и является самым известным и посещаемым туристическим объектом Среднего Рейна. А возвышается эта скала над самым узким, около 90 метров, участком Рейна (это около трети его средней ширины). Соответственно и течение в этом месте имеет самую высокую скорость, да и у подножья скалы, уже в самой реке, скрываются около 200 подводных «рифов» – больших камней, которые можно увидеть только при очень низкой воде. Место это и сейчас считается самым опасным и сложным для судоходства, посему  совершенно не удивительно, что билось тут во все времена суденышек просто немеряно.













Вершина Лорелеи











Разумеется "Киса и Ося" тут побывали







Подножье Лорелеи







А через ее тело, как впрочем и повсюду злесть, пробиты туннели для железной и автомобильной дорог.







Но это т.с. «объективная реальность» и как таковая – совершенно скучная и не интересная.

Вот тут то на выручку и приходят легенды и саги о прекрасных и коварных красавицах. Вообще, вариантов их приводится множество, тут и старинные повествования о «рейнских девах», коих именовали в здешних краях «Niexe“ и были они совершенно не русалки по своему облику, а весьма даже очаровательные двуногие барышни, но весьма, судя по всему, скверного характера. Вот они то, сидя на скрытых водой камнях,  и заманивали поближе к ним проплывающие мимо суда. Известны и легенды уже рыцарских времен, о некоей прекрасной даме, коварно обманутой своим возлюбленным, который вместо того, что бы жениться вдруг подался в епископы. Его то корабль и заманила покинутая дама чудесным пением на скалы. Затем, естественно и сама бросилась в бурные воды Рейна. Но это все предания далекой старины. Современная же прекрасная Лорелея появилась тут в 19 веке стараниями писателя Клеменса фон Брентано (Clemens von Brentano). Именно он, вдохновленных путешествием по Рейну и придумал легенду о прекрасной девушке, любившей сидеть на скале над рекой и расчесывать свои волосы. Красоты же эта особа была такой необыкновенной, что видом своим весьма отвлекала капитанов мимо проходящих судов от их прямых обязанностей с соответствующими последствиями. Осознав и прочувствовав это, барышня, натурально, бросилась со скалы в Рейн. Такая вот душераздирающая история. Это повествование Клеменс фон Брентано включил в свой роман "Godwi" (1800-1802). А в 1823 году Генрих Гейне (Heinrich Heine) взяв эту историю, написал небольшую поэму о Лорелее, вошедшую в его «Книгу песен» и ставшую одним из самых растиражированных его произведений. В 1837 году композитором Фридрихом Шилхером (Friedrich Silcher) была написана на эти стихи музыка. Сейчас это одна из самых популярных немецких песен и несчастные школьники по всему миру, из тех кому выпало изучать немецкий язык, распевают ее скорбными голосами на своих занятиях. Известно это произведение во многих переводах.  Мне, почему то, более всего нравится перевод Саши Чёрного. Видимо, потому как,  весьма неравнодушен я к этому поэту за его бессмертные строки: «Сбежались, я тоже сбежался. Кричали, я тоже кричал...».



Не знаю я сам, что со мною,

Но весь я печалью объят.

Над старою сказкой одною

Весь день мои думы кружат.



Прохладный ветер, темнеет,

Струится Рейн в тишине,

Вершина скалы пламенеет

В закатно-алом огне.



Прекрасная дева младая

Взошла на скалистый откос

И чешет, запястьем сверкая,

Червонное золото кос.



Мерцающим золотом гребня

Их чешет она и поет:

И все смелей и волшебней

Мелодии мощный полет.



Охвачен тоской небывалой,

Рыбак подплывает в челне,

Не смотрит на рифы и скалы,

Лишь видит ее в вышине.



Что дальше? Волны, алея,

Дружно сомкнулись над ним,

И это все Лорелея

Сделала пеньем своим.



Совершить восхождение на эту знаменитую скалу можно несколькими путями – заехать на автомобиле или рейсовом автобусе из Санкт-Гоархаузена, или же из того же городка пройти до подножья берегом Рейна и там подниматься по весьма крутым лесенкам, задыхаясь и делая передышки на специально предусмотренных площадках. Но лично я, посоветовал бы этим путем спускаться. На вершине скалы имеется довольно много интересного. Это и большой информационный центр Лорелея, с маленьким музеем, и открытая концертная площадка, где проводяться даже фестивали рок-музыки, с специальные площадки для всяческих мероприятий (в частности при нашем посещении, тут проводился «средневековый фестиваль»), естественно, тут же есть пара-тройка смотровых площадок,  имеется даже маленький отель и пивная (уж без последней – в Германии никуда, нет тут таких мест, где бы пивной не было). Ну и коварная Лорелея тут тоже есть. Такая довольно жуткого вида мраморная статуя работы какого то итальянского скульптора.







А такие вот примерно виды открываются со смотровых площадок.



















Еще одна Лорелея, уже в бронзе, расположилась практически у подножья одноименной скалы. Сидит она на узкой косе, выдающейся в саму реку и являющейся частью местных портовых сооружений. Вот эту вот Лорелею где то в середине 80-х подарила городу ее автор – скульптор Наталья Трубецкая. Сейчас именно она (Лорелея, не скульпторша) является местным символом, а дарительницу именуют во всех информационных материалах не иначе, как княжна Трубецкая.















Над городком Санкт-Гоархаузен, на холме, высотой 60 м и в непосредственной близости со скалой Лорелея, разместился очередной рейнский замок, носящий название Катц (Katz). Он будет несколько помоложе большинства подобных сооружений в этих краях – заложен в 1371 году, строительство закончено в 1395 году. Основателем замка был графом фон Катценелнбогеном (von Katzenelnbogen) с целью защиты города и противостояния расположенному несколько ниже по течению Рейна укреплению, называющемуся Маус (Burg Katz). Свое нынешнее название получил от сокращения его основателя и первого владельца, однако любят в здешних краях рассказывать и несколько другую историю его имени. Katz означает Кот, а название Maus – мышь и это два исконных врага. Кроме того, если смотреть на замок с реки, то две маленькие башенки по сторонам центрального здания весьма напоминают ушки насторожившегося кота. Но это все уже т.с. народные легенды и молва... С 1479 года замок перешел во владение ландграфа Гессенского. Время шло, род ландграфов Гессенских разрастался, делился на различные ветви, ветви эти начинали соперничать между собой, спорить за родовые владения. Жертвой таких имущественных споров оказался и замок Кац. В начале 17 века, после одной особенно бурной «семейной» соры он оказался значительно поврежденным. Но тем не менее, все же устоял, и уже в 1692 во время войны с Францией ухитрился продержаться довольно длительное время в осаде, противостоя армии в 28000 человек и нанес ее значительный урон, прежде чем был сдан. В 1806 году по приказу Наполеона был взорван. В последствии перешел в государственную собственность и в 1896-98 годах восстановлен, значительно перестроен и интегрирован в защитные сооружения города Санкт-Гоархаузен, хотя, в принципе, никакого особого военного значения эти укрепления уже не имели.

В новейшие же времена, уже в 1986 году был куплен неким японским миллионером и находится в его собственности и поныне. Соответственно и посетить замок этот невозможно.





Объектив Pentax 18-55 mm/3,5-5,6



















Последним рейнским замком, который удалось увидеть в эту поездку стал замок Райнфельс (Rheinfels). Расположен он практически напротив замка Катц на противоположном берегу и занимает подобно всем таким сооружением господствующую высоту над городом  Сент Гоар (St. Goar). Замок был построен в 1245 году по приказу того же графа фон Катценелнбогена и являлся самым большим и мощным укреплением на Рейне. История его во многом схожа с историей замка Катц, он так же перешёл в собственность ландграфа Гессенского и так же за него велись имущественные споры между различными ветвями гессенского рода. В 15 веке замок являлся своего рода культурным центром долины Среднего Рейна. Был первым замком перестроенным с целью противостояния осадной артиллерии. В 1520 году здесь побывал и одно время работал Альбрехт Дюрер. В составе оборонительных сооружений замка было множество подземных ходов, ведущих в сторону реки. В этих ходах были заложены мощные пороховые заряды, которые предполагалось взрывать в случае попыток осады замка со стороны Рейна. Ходы частично сохранились и их можно в настоящее время посетить. Пускают в них, правда, только при наличии личного фонарика. Замок претерпел множество осад, однако взять штурмом его так никому и не удалось и только в 1758 году перешел в руки врага – был сдан без боя французской революционной армии. В 1797 году был взорван французами. После чего его руины перешли в частную собственность и даже начали потихоньку разбираться. Так в 1818 камни из его развалин использовались при реконструкции крепости в городе Кобленц. В 1843 году замок купил король Пруссии Фридрих Вильгельм IV, предприняв меры для сохранения того, что осталось. Таким образом удалось спасти около трети замка эпохи его рассвета. В 1923 был передан в собственность города Санкт-Гоар с обязательством  его поддержки и обслуживания, а с 1925 года замок принадлежит городу Кобленц. В замке имеется исторический музей, проводятся экскурсии по его территории, за что взимается весьма скромная плата.













Далее, еще ниже по течению Рейна, вплоть до города Бонна, имеется еще ряд старинных замков. Но до них мне пока добраться не удалось. Может быть когда нибуть и удастся... Правда, все, что находится далее Кобленца уже не входит в «охранную зону» ЮНЕСКО, да и в тот район, который называется Долиной Среднего Рейна. Посему и история эта будет уже совсем другая...

Ширли Джексон, виртуоз психологического триллера, о которой один из критиков справедливо заметил, что она за всю свою жизнь "не написала ни одной слабой строчки" более всего известна миру двумя своими романами - "Призрак Дома на холме" (дважды экранизированном) и "Мы живем в замке", а также пародийным рассказом "Лотерея", за который на нее ополчилось чуть ли не все провинциальное население Америки конца 1940-х (и на сюжет которого Мэрилин Мэнсон снял потрясающий видеоклип "Человек, которого вы боитесь").

Роман "Мы живем в замке" ("We Have Always Lived in the Castle") похож на таинственный сад в туманном сне. Он прихотлив и полон сюрпризов, сюжет развивается своенравно и непредсказуемо, и ты никогда не знаешь, чем тебя удивит следующий абзац. Это похоже на череду арабесок или как будто ты открываешь шкатулку за шкатулкой, не зная, что увидишь в следующей: быть может что-то холодное и колючее прыгнет тебе прямо в лицо, а может быть, словно лучик солнца нежно коснется тебя, согревая душу.

Простая и печальная история преображается внутренним миром рассказчицы в удивительное повествование, словно приглашая на прогулку по волшебному лабиринту, сотканному из фантазий и реальности. Две молодые сестры, живущие со своим престарелым дядюшкой в их фамильной усадьбе, пробуждают во мне чувство странной симпатии и какой-то щекотной жути, поскольку с самого начала дается намек, что кто-то из этой троицы отравил несколько лет назад всех остальных членов семейства, подсыпав им в обед мышьяк. Очевидная неадекватность младшей сестры, ее гротескный внутренний мир, и тихая, возвышенная красота старшей кажутся вполне естественными в пределах старой усадьбы; однако для обитателей поселка обе они - не более, чем полоумная девчонка и старая дева, вызывающие непроизвольное пренебрежение, смешанное со страхом.

Все основное действие разворачивается в пределах старого поместья, и главные герои вызывают в душе  щемящую тоску и безотчетную нежность, и в какой-то момент ты понимаешь, что никому из них не спастись, что все они обречены. И не важно, как они молоды или добры или трогательны, потому что каждый из них пребывает в безнадежной темнице своих давних страхов и похороненных надежд, и они живут лишь памятью о прошлом, которое ушло безвозвратно. И связи между ними и внешним миром непоправимо нарушены или совсем оборваны, а сам этот «внешний мир» в лице жителей поселка ненавидит их «за грехи отцов» тупой ненавистью. Сложно представить, что все это происходит в двадцатом веке.

Современники называли Айседору Дункан «божественной босоножкой», сама себя она аттестовала марксисткой и действительно была ярой поклонницей всего революционного, от левого искусства до левых идей.

Ее жизнь — как будто сценарий бразильского сериала: слишком много трагических потрясений и роковых страстей, слишком много поэтов, художников, автомобилей, скандалов, романов. Так много, что впору приписать Айседоре Дункан статус звезды совсем другой эпохи, где-то между принцессой Дианой и певицей Валерией. Шоу-бизнес был в зачаточном состоянии, но она уже была его настоящей звездой, и к тому же сама себе режиссер, импресарио и пиар-менеджер.

Cлава Дункан гремела на всю Европу, ее называли «живым воплощением души танца», «Терпсихорой». Даже не склонный обольщаться Василий Розанов был очарован («танцует природа…») и отдавал должное искусству Дункан: «Личность ее, школа ее сыграют большую роль в борьбе идей новой цивилизации».



Fin de siècle как раз и характеризуется обострением борьбы идей в искусстве, политике, отношениях между людьми. Начало XX века породило почти религиозного свойства ожидания прихода новой цивилизации, нового человека, воспетого устами Заратустры, — этот ницшеанский персонаж стал повсеместно и неожиданно популярен. «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом…» — Чехов, как всегда, очень точно зафиксировал и экстатичность, и чужеродную внеположенность, и некоторую смехотворность «нового слова» искусства будущего.

Новый век как будто бы породил и новую породу женщин — некрасивых, но сексапильных. Так, фотографии некрасивой, с большой головой, Лили Брик никак не помогают объяснить ее поистине магнетическое воздействие на Маяковского. Фотографии вообще такое «не берут», они не передают и десятой части того, что, судя по воспоминаниям современников, видели зрители концертов Айседоры Дункан, сделавшей само женское тело материалом для искусства. Когда в конце 1904 года Дункан приехала на гастроли в Петербург, русское общество приняло ее на ура. Самые тонкие критики не сомневались, что танцу Айседоры суждено смести с «парохода современности» старую культуру, классический и засохший от академизма балет. Спустя столетие взвешенный подход критикам дается легче, и теперь о Дункан профессионалы отзываются как о блистательной дилетантке, не оставившей ни школы, ни системы.

Современный свободный танец, который проповедовала Айседора Дункан, тесно связан с движением за освобождение женщин, за женскую независимость. «Если мое искусство символично, то символ этот — свобода женщины и эмансипация ее от закосневших условностей, которые лежат в основе пуританства», — писала она. Надо понимать, что пуританство — это не фигура речи: век назад американки действительно были заключены в клетку строжайших канонов и запретов. Так, например, верхом неприличия было не только показать ногу, само слово «нога» могло оскорбить слух какой-нибудь тетушки Джейн. Поэтому абсолютной революцией был даже внешний вид Айседоры Дункан: танцующая для публики женщина, похожая на античную статую, в короткой прозрачной тунике, не просто без корсета (что само по себе неприлично), но — о ужас! — без нижнего белья и босиком…

Дети суфражистки

 

Дочь учительницы музыки и запутавшегося в финансовых аферах поэта, предательски бросившего жену с маленькими детьми, Анджела Дункан родилась в Сан-Франциско 26 мая 1877 года, когда перспективы на выживание семьи были весьма туманными. Нищета обрушилась внезапно: в своих воспоминаниях «Моя жизнь» Дункан пишет, что мать, когда была ею беременна, питалась исключительно устрицами с шампанским, но после рождения ребенка семья с четырьмя детьми осталась практически без средств к существованию.



Устрицы и шампанское оставим на совести мемуаристки. Мать с детьми бедствовали, все время переезжали в поисках дешевого жилья с места на место, голодали — это несомненно. Дункан пишет, что благодарна матери за музыку, постоянно звучавшую в доме, и нищету, потому что наслаждалась такой безграничной свободой, о которой даже не подозревают дети из благополучных буржуазных семей. Похвала голодной свободе звучит слишком уж восторженно — своих собственных детей танцовщица старалась растить в роскоши, холе и неге. Учеников тоже: известно, что деньги, заработанные на гастролях, Дункан тратила на обустройство своих танцевальных школ — и в благополучном Грюневальде, и в постреволюционной России ей важно было, чтобы дети впитывали ее философию движения в красивых интерьерах, чтобы они были сыты и здоровы. Виллу в Грюневальде Дункан обставила в греческом духе, а учеников фактически содержала. То же было и в СССР — ей приводили детей, чтобы спасти их от голодной смерти.

Отцом ее первого ребенка, дочери Дейрдре, которую танцовщица родила в 29-летнем возрасте, был Гордон Крэг — режиссер-реформатор и великий сценограф, как его называла склонная к экзальтации влюбленная женщина.







Этот роман длился почти четыре года и был основан не только на страсти, но и на общности интересов. Крэг восхищался Айседорой и ценил ее высоко: «Она была предтечей... Она выпустила танец в наш мир в твердой уверенности, что творит великое и истинное... Стоило лишь увидеть ее танец, как мысли уносились ввысь, словно с приливом свежего воздуха».







Следует отметить, что идеалы свободы, которые без устали проповедует Дункан, также идут вразрез с традиционными понятиями о приличиях: ни один ее любовник не стал ее мужем (исключение составил лишь Сергей Есенин), и все ее дети появились на свет вне брака и от разных мужчин. (Третьего ребенка, умершего в младенчестве, она родила после трагической гибели сына и дочери, буквально попросив первого встречного «подарить ей ребенка».)





 

Дункан умела учиться и извлекать уроки даже, казалось бы, из абсолютно внедидактических ситуаций. Пережив очень тяжелые роды, она поклялась, что больше такого варварства не допустит. Ее второго ребенка, сына Патрика, отцом которого был наследник империи Зингеров, принимал опытный врач, применявший анестезию. Дункан во всеуслышание заявила, что современная женщина не должна рожать в муках — вызов христианской морали и совершенно революционная по тем временам декларация. Самой Айседоре было несложно следовать декларации благодаря деньгам Париса Юджина Зингера, которого она в мемуарах называет добрым рыцарем, спасителем и Лоэнгрином.



Дети, пишет Дункан, сделали ее по-настоящему счастливой, а ее тело совершенным. Самые трогательные и проникновенные строки в мемуарах танцовщицы посвящены детям и радостям материнства. Но эта радость была недолгой: в 1913 году в Париже сын и дочь вместе с няней погибли в автокатастрофе.

Источник ритма — биение сердца

Российские гастроли Айседоры Дункан в начале ХХ века взбудоражили общество не только непривычным видом танцовщицы, ее философия танца оказалась весьма плодотворной для исканий русской художественной мысли. Поэты Серебряного века вписывали ее искусство в свою эстетику и восторгались умением передать движением музыку, аплодировали чувственности ее танцев и ее наготе. Максимилиан Волошин, автор первой в русской прессе рецензии на выступление Дункан, заявлял, что она «танцует все то, что другие люди говорят, поют, пишут, играют и рисуют. Музыка претворяется в ней и исходит от нее». Рецензент увидел в ее танцах глубокий поэтический и философский смысл, почти отправление религиозного культа: «Ничто не может так потрясти душу, как танец... Танец — это самое высокое из искусств, потому что он восходит до самых первоисточников ритма, заключенных в пульсации человеческого сердца».

Еще дальше в восторгах пошел Андрей Белый: «Она — о несказанном. В ее улыбке была заря. В движениях тела — аромат зеленого луга. Складки туники, точно журча, бились пенными струями, когда отдавалась она пляске вольной и чистой». Тонкий, широко образованный историк культуры, философ, эссеист и пропагандист эстетики модернизма, критик Аким Волынский писал о танце Дункан как о «перевоплощении музыки в зрительное впечатление».





 

Выступления танцовщицы, вызывавшие восторг у одних, раздражали других. Нельзя сказать, что видевшие в ней только полуголую даму, без всякого смысла скакавшую по сцене, были невежественные дикари, нечувствительные к красоте. Знаменитый дирижер Александр Зилоти называл танцы Айседоры примитивными и не находил никакого соответствия между музыкой и движениями: «Она то поднимала руки кверху, то вдруг как будто искала потерянную на полу бумажку... И вдруг г-жа Дункан начала танцевать не то какой-то канкан, не то «козлом» по сцене бегать». Рисунок ее танца был прост, даже простоват. Известно, что академическую школу, изнурительные балетные классы, не говоря уж о балетной «выворотности» ноги и пуантах, она с негодованием отвергала. Ее целью было найти «источник духовного выражения». Впрочем, когда Дункан теоретизирует, ее уносит в такие заоблачные дали, что достучаться до внятного смысла довольно затруднительно. «Источник духовного выражения», который Айседора нашла в своей душе, непременно был обязан «пролиться в телесные каналы , наполняя их вибрирующим светом». «Вибрация», «свет», «душа», «зеркало», «волны», «ветер», «Вселенная», «воля» — весь этот джентльменский набор символизма непременно присутствует в ее текстах, посвященных танцу.

Никаких изысканных или специальных средств выразительности в арсенале танцовщицы не было: шаг, легкий бег, невысокие прыжки, свободные батманы с незначительным подъемом ноги, выразительные позы и жестикуляция. Сильное впечатление создавали она сама, ее совершенное тело (полупрозрачная развевающаяся туника ничего не скрывала), свет и прекрасная музыка — Брамс, Глюк, Шуман, Шуберт, Мендельсон и, конечно, Шопен, которого в детстве так много играла мать.





 

Все современники отмечают также, что был какой-то особый магнетизм в ее движениях. Вот как описывает первую встречу с артисткой ее переводчица и секретарь, наблюдательная и умная Лола Кинел: «Полная, средних лет женщина в неглиже цвета семги грациозно полулежала на кушетке. У нее была маленькая головка с тициановскими кудрями, красивый, но жестокий рот и сентиментальные глаза; при разговоре она проглатывала или комкала слова. Когда она поднялась и стала двигаться по комнате, я увидела, что она вовсе не полная и не средних лет: она была прекрасна, непостижимая природная грация сквозила в каждом ее движении...»

Свое собственное призвание Дункан почувствовала очень рано, начав танцевать раньше, чем ходить: «Когда меня ставили в детской распашонке на середину стола, я танцевала под всякую мелодию, которую мне играли, и служила забавой всей семье и друзьям». Маленькая Дора (звучную Айседору она придумала, когда начала выступать на светских вечеринках) в детстве с восторгом внимала игре матери и первые музыкальные впечатления пыталась передать в движении: «Ребенком я выражала в танце порывистую радость роста; подростком — радость, переходящую в страх при первом ощущении подводных течений, страх безжалостной жестокости и уничтожающего поступательного хода жизни». А уже в шестилетнем возрасте Дора собирала соседских детей и учила их импровизировать под музыку — так родилась идея ее школ.

Искусство Дункан продолжения не имело и закончилось с ее смертью. У нее были ученицы (она организовывала танцевальные школы в Америке, Германии, Франции, Греции, России), были подражатели и последователи, но нет самой Айседоры. Если пианист неважно сыграет этюд Шопена, публика все же услышит музыку композитора. Плохо же исполнить танец Дункан невозможно — его просто не будет. Трагедия Дункан — и ее уникальность — как раз в том, что смыслообразующим элементом ее творчества была она сама, ее личность. И, значит, продолжения быть не может.

Золотая голова

 

2 мая 1922 года в Хамовническом загсе Москвы состоялось бракосочетание Сергея Есенина и Айседоры Дункан. Ему было 27 лет, ей — 45. Новобрачные выразили желание носить двойную фамилию Дункан-Есенин. Выходя из загса, Есенин радостно воскликнул: «Теперь я — Дункан».

За полгода до этого, осенью 1921-го, Айседора, называвшая себя «красной» и «марксисткой», получила приглашение от советского правительства и обещание государственной поддержки танцевальной школы, которую намеревалась создать для детей рабочих и крестьян новой России. В «Рабочей Москве» было помещено объявление об открытии «школы Айседоры Дункан для детей обоего пола в возрасте от 4 до 10 лет».



Постаревшая танцовщица в ореоле всемирной славы еще вызывает любопытство, но прежнего восторга уже нет. Критики отмечают обеднение и без того скудного танцевального лексикона, пишут, что Дункан занимается чем угодно — пантомимой, монодрамой, — но не танцем.



Той же осенью в студии художника Георгия Якулова происходит ее встреча с Сергеем Есениным, описанная Анатолием Мариенгофом в «Романе без вранья»: «Она обвела комнату глазами, похожими на блюдца из синего фаянса, и остановила их на Есенине. Маленький, нежный рот ему улыбнулся. Изадора легла на диван, а Есенин у ее ног. Она окунула руку в его кудри и сказала: Solotaia gоlоvа!

Было неожиданно, что она, знающая не больше десятка русских слов, знала именно эти два. Потом поцеловала его в губы. И вторично ее рот, маленький и красный, как ранка от пули, приятно изломал русские буквы: Anguel!



Поцеловала еще раз и сказала: Tschort!



В четвертом часу утра Изадора Дункан и Есенин уехали». Со слов Дункан эту встречу описывает Мэри Дести: «…она до самой смерти говорила, что помнит, как его голубые глаза смотрели в ее глаза и как у нее появилось единственное чувство — укачать его, чтобы он отдохнул, ее маленький золотоволосый ребенок».



Это трогательное чувство совсем не волновало современников, сочинявших эпиграммы на Есенина с Айседорой, осмеивающих их мезальянс («Есенина куда вознес аэроплан? В Афины древние, к развалинам Дункан»), Дункан стала «Дунькой-коммунисткой», да и сам счастливый влюбленный был счастлив совсем недолго.



Неаппетитные подробности этого союза, пьяные выходки, бунт и загулы поэта, скандалы в рамках «имажинистского проекта», двусмысленную роль Дункан, терпеливо сносившей унижения и все прощавшей молодому мужу, сладострастно пересказывали все мемуаристы и все сплетники Москвы и русского зарубежья.

Поэтесса Наталья Крандиевская-Толстая пишет в воспоминаниях, что «отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: эта пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина, как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру? Ей было лет 45. Она была еще хороша, но в отношениях ее к Есенину уже чувствовалась трагическая алчность последнего чувства». 10 мая 1922 года молодожены вылетели в Германию. Айседору ждали гастроли в Европе и Америке, Есенин мечтал покорить своими стихами мир, однако очень быстро Европа ему наскучила, а невнимание к нему публики поэт счел оскорбительным. Писатель Глеб Алексеев, пришедший на встречу Есенина с эмигрантской аудиторией в берлинском Доме искусств, в гротескных тонах описывает явление пары народу: «Женщина в фиолетовых волосах, в маске-лице — свидетеле отчаянной борьбы человека с жизнью. <...> И рядом мальчонка в вихорках, ловкий парнишка из московского трактира Палкина с чижами под потолком, увертливый и насторожившийся. Бабушка, отшумевшая большую жизнь, снисходительная к проказам, и внук — мальчишка-сорванец». Заграничное турне не задалось. Американский импресарио Дункан Соломон Юрок был недоволен ее выступлениями, публики приходило все меньше, сборы падали, к тому же, по выражению Юрока, Айседора танцевала одновременно «распущенно и равнодушно». Английский славист Гордон Маквей пишет, что в отличие от праздничной и шумной атмосферы приезда Есенина и Дункан в Америку на их проводы почти никто не пришел, не прислал цветов… В феврале 1923 года Есенин и Дункан на пароходе «Джордж Вашингтон» отбыли в Старый Свет.

«Эту большевистскую шлюху, которая носит недостаточно одежды, костыль ей вместо подстилки… я бы послал назад в Россию…» — такими словами популярного протестантского проповедника Билли Санди проводила Америка свою знаменитую Айседору. Та в долгу не осталась и заявила репортерам нью-йоркских газет: «Материализм — проклятие Америки. Последний раз вы видите меня… Лучше я буду жить в России на черном хлебе и водке, чем здесь в лучших отелях. Вы ничего не знаете о любви, о пище духовной и об искусстве!»

«Иду к славе» 

Переводчица Лола Кинел отмечает в своих мемуарах, что из всех средств передвижения Айседора предпочитала автомобили. Это так шикарно — мчащаяся машина, и в ней красивая женщина с трепещущим на ветру алым шарфом! Шарфы, как и скорость, были ее страстью, с ними она танцевала свои самые знаменитые композиции. И так получилось, что 14 сентября 1927 года шарф сделался для нее удавкой, а автомобиль в одно мгновение затянул эту удавку на шее.







Многие современники описывали эту смерть, такую театральную, во вкусе Айседоры. Журналист Илья Шнейдер, правда, называет злополучный шарф шалью: «Айседора спустилась на улицу, где ее ожидала маленькая гоночная машина, шутила и, закинув на плечо конец красной шали с распластавшейся желтой птицей, прощально махнула рукой и, улыбаясь, произнесла последние в своей жизни слова... Красная шаль с распластавшейся птицей и голубыми китайскими астрами спустилась с плеча Айседоры, скользнула за борт машины, тихонько лизнула сухую вращавшуюся резину колеса. И вдруг, вмотавшись в колесо, грубо рванула Айседору за горло».







Она как-то сказала: «Весь рай на земле. И весь ад тоже». Земной ад Дункан закончился, а есть ли рай небесный, неизвестно. Возможно, это слава. Ведь ее последними словами были: «Прощайте, друзья, я иду к славе!»



автор текста Ирина Головинская

Есть немало книг, рассказывающих о переходе от детскости к юности, а эта книга рассказывает с удивительной искренностью и правдивостью о переходе от юности к зрелости. Это – первый и единственный роман автора, убитого на первой мировой войне вскоре после его публикации, в возрасте 28 лет.

Действие романа начинается с прибытия в сельскую школу, в которой преподает отец героя-рассказчика, нового ученика, Огюстена Мольна, молодого человека романтической наружности и сильного характера, который сразу невольно становится вожаком местных мальчишек. По неведомой для рассказчика причине, Мольн проникается к нему особенным расположением, и между ними устанавливается дружба, на зависть остальной компании.

В скором времени, Мольн, по стечению обстоятельств, попадает в незнакомое поместье, затерянное в лесу, где проходит необычный бал-маскарад по случаю свадьбы. Почти все, присутствующие там, не считая двух клоунов, это дети и старики, и они с нетерпением ждут жениха и невесты. Однако, ближе к утру выясняется, что невеста исчезла, и жених в отчаянии покидает поместье, а все гости разъезжаются, кто – куда. Там же Мольн знакомится с удивительной девушкой, сестрой несчастного жениха, и влюбляется в нее. На обратном пути Мольн, переполненный впечатлениями, засыпает в повозке, и просыпается уже вблизи школы. С этого момента он весь становится захвачен идеей отыскать это таинственное поместье и девушку, покорившую его сердце. Он посвящает в эту историю своего друга, и они вместе начинают разрабатывать план поисков. Потом они неожиданно знакомятся с покинутым женихом, братом таинственной девушки из поместья, в которую влюблен Мольн, и обещают помочь друг другу. Поначалу это предприятие полно юношеского задора, ощущения тайны и жажды невероятных приключений – и все это выражено таким живым, ярким и непосредственным языком, что читатель обязательно вспомнит свою юность и весь букет тогдашних ощущений от всего, что волновало его.

Постепенно герои взрослеют, познавая жизнь и людей, но оставаясь верными своим обещаниям, данным друг другу, и эта верность преображает их, но также и сковывает, как бы отделяя их от остального мира. Так проходит время, сезоны сменяют друг друга, школа остается позади, а сами поиски обретают более глубинный смысл, по мере того, как раскрываются все новые драматические детали той несостоявшейся свадьбы, и герои, шаг за шагом, приближаются к своей заветной цели, которая в итоге изменит роковым образом судьбу каждого из них.

Это – история бесконечно трогательная, неизменно захватывающая и томительно-печальная. О дружбе и любви, о приключениях, о выборе между долгом и личным счастьем, о жизни без прикрас и, все-таки, красивой порой до слез.

Ещё в юности слышал, что "Дюзенберг" считался автомобилем американских гангстеров. Мол, уходить от полиции. "Классический дюзенберг" - это мотор с турбонаддувом, т.е. сбоку от мотора - вот такие трубы, как у этого "оберн-спидстера":

(выпускается, как реплика)

Турбонаддув означает, что воздух подаётся в цилиндры не "с улицы", а под давлением. При том же объёме цилиндра воздуха в нём, скажем, вдвое больше - а значит, и топлива можно подать вдвое больше. Как бы компрессором увеличили объём цилиндра.

Метод начал применяться на гоночных машинах, и пришёл в дорогие и мощные серийные. Дорогие - потому что при турбонаддуве снижается кпд, часть горючего просто "вылетает в трубу", машина хорошо "жрёт" топливо.

По этой причине вскоре принцип исчез из серийных машин, а потом и гоночные стали вводить коэффициент, учитывающий турбонаддув, и в нём пропал смысл.

Обычно, дюзенберг - машина не маленькая, что б много гангстеров влезло... Но небожителям положена двухместная - вот Кларк Гейбл у своего чудовища в 35-м:

 

Однако, формы уже архаичные - слишком "рубленые" - для 1935-го. Видимо, после Великой Депрессии марка выжила с трудом, и было не до косметики. А может, виски разрешили - и некому стало уходить от полисменов. Известен только "дюзенберг-мормон-метеор" 1930-х, гоночная машина:

Загадка в том, что есть ещё один, самый последний "дюзенберг" - "dusenberg-coupe-simon" 1939 года. То стимпанкофутуристическое, что открывает пост. И он резко отличается от предыдущих дюзенбергов

По легенде, машина была построена по заказу французского косметического короля Gui De LaRouche для его дамы сердца, некой мадемуазель Симон. Кузов фирмы Эммет-Арманд из Пенсильвании. Однако реального экземпляра не существует - многочисленные фото лишь... с моделек, правда, отлично выполненных.  Вот только всемирно известный Ги Лярош родился в 1921-м, и лишь в 1949-м был принят на работу в качестве... ассистента, а уж стал королём... Нет сведений и о такой кузовной фирме.

Вроде как, эту "Дюзи" видели на выставке в НЙ в 1940-м. Спустя десятилетия облик был восстановлен для фирмы, выпускающей модельки машин. Но была ли она именно такая?



С одной стороны, всё неправдоподобно. С другой, несколько фирм в это время как раз погорели, пытаясь сделать ставку на футуристических концепциях - они разрабатывали их слишком долго. Слишком долог оказался период "молчания", финансово надорвались.

Шасси "дюзи", старое, мощное, допускает, что хочешь.



Есть и некоторые аналоги. Уже на "альфа-ромео" уже закрыто заднее колесо:

"Бентли" 1937-го:

Talbot-Lago:

"Корсар-Фантом", 1938-го вообще футуризм. Здесь у нас Дуглас Фэрбенкс и Джанет Гэйнор:

... Delahaye 1939-го - все колёса закрыты и вааще...

Наконец, где-то там на подходе был знаменитый концепт машины с круглой дверью и 200 км/час.

Конечно, радиатор у дюзенберг-симоны такой, будто его только что нарисовал концепт-художник для респектабельного Бэтмена. Но с радиатором тоже известно масса извращений. Особенно современно выглядит сращение передних крыльев с корпусом, но моделька появилась раньше, чем такие идеи пришли в голову!

Быль или небыль?

Cyclotron's shape Sun and Moon

Делоне, Робер  (Delaunay Robert) (1885—1941)

Французский художник, один из основоположников (совместно с Делоне, Соня ) нового арт-стиля — «орфизма». Динамику движения и музыкальность ритмов выражал с помощью выделенных им закономерностей взаимопроникновения основных цветов спектра и взаимопересечения криволинейных поверхностей. Автор городских пейзажей ("Красная Эйфелева башня", 1910, Музей Гуггенхейма, Нью-Йорк; "Город Париж", 1910-12, Национальный музей современного искусства, Париж), лаконичных натюрмортов ("Кофейник, португальский натюрморт", 1915-16, там же), портретов ("Ф. Супо", 1922, Национальный центр искусства и культуры им. Ж. Помпиду, Париж), росписей (в павильоне железных дорог и аэронавтики на Международной выставке 1937 в Париже).  

Robert Delaunay, La Ville de Paris, 1910-1912

Робер Делоне. Три Грации. 1912

Р.Делоне. Эйфелева башня

Delaunay, Robert-Study of Tower

Delaunay, Robert-Homage to Bleriot.

Дань уважения Блерио, 1922, Художественный музей, Базель

Картина Робера Делоне «Дань уважения Блерио». В этой композиции, которая на первый взгляд кажется абстрактной, закрученные спирали и вращающиеся цветовые диски образуют некий лирический узор на поверхности листа бумаги. При более пристальном рассмотрении мы замечаем Эйфелеву башню справа, а также крылья и пропеллер аэроплана слева. Эти элементы, в сочетании с плывущими по небу формами, призваны прославить первый перелет через Ла-Манш, предпринятый Луи Блерио в 1909 году. Художники часто прибегали к бумаге, чтобы набросать свои идеи и разработать композицию. Эта акварель является предварительным эскизом большого коллажа того же названия, который находится в Художественном музее в Базеле.

Delaunay, Robert-Sun Tower and Plane

Delaunay, Robert-Propeller and melodic

Delaunay, Robert-Air iron and Water

Delaunay, Robert-Cadence 2

Delaunay, Robert-Cadence Color.

Delaunay, Robert-Electric.

Delaunay, Robert-The pig eddy

Delaunay, Robert-The nude female is reading

Delaunay, Robert-Portrait

.

Delaunay, Robert-Tall Portuguese-s fem.

Delaunay, Robert-Tall Portuguese-s fem 2

Delaunay, Robert-Window

Delaunay, Robert-The Window towards to City.

R.Dalaunay. NATURE MORTE PORTUGAISE.1916

R. Delaunay. NATURE MORTE PORTUGAISE. 1916

Delaunay, Robert-Parrot and Still life

Robert Delaunay, 1910-1911, Musée National d'Art Moderne, Centre George Pompidou, París

Delaunay, Robert-Self-Portrait

Delaunay, Robert-Tower 2

Saint-Séverin--1909-1910-Robert-Delaunay

Delaunay, Robert-Church.

R.Dalaunay. Portrait D'Helene Marre. 1923

Delaunay, Robert-The three Graces 2.

Delaunay, Robert-Dress

Delaunay, Robert-Dress

Delaunay, Robert-Dress.

Delaunay, Robert-The Fem holding parasol

Delaunay, Robert-Team

Delaunay, Robert-Tower

Delaunay, Robert-Tower

Delaunay, Robert-The Fam holding parasol

Delaunay, Robert-Propeller Motor and helm

Delaunay, Robert-Propeller

Делоне, Соня и Робер.

Робер Делоне родился 12 апреля 1885 года в Париже. Его родители рано развелись, он воспитывался дядей. После службы в армии в 1908 году - познакомился с приехавшей из Одессы Соней Терк, в 1910 году они поженились. Годы Первой мировой войны семья Делоне провела в Испании и Португалии, в 1921 году они вернулись в Париж. Начинал свой творческий путь Делоне под влиянием постимпрессионистов, прежде всего Сезанна. Он остро чувствовал движение, ритмику, динамичность изображаемых событий. В 1912 году вместе со своей женой Соней Терк-Делоне пришел от кубизма к своеобразной манере абстрактной живописи, которую Гийом Аполлинер назвал орфизмом. Был близок к творческому объединению «Синий всадник», переписывался с Кандинским и Марке. Делоне являлся автором ряда программных и теоретических работ о живописи, одну из них «О свете» перевел на немецкий язык Пауль Клее, она была опубликована в журнале «Шторм» в 1913 году.

Наиболее известные работы художника Делоне: «Эйфелева башня с деревьями» (1910), «Марсово поле: Красная башня» (1911—1923), «Одновременные окна» (1912), «Футбол» (1916), «Португалка» (1916), «Обнажённая с книгой» (ок. 1920), «Круговые формы» (1930), «Ритмы: Радость жизни» (1930), «Бесконечный ритм» (1934) и другие картины. В 1937 году Робер и Соня Делоне вместе участвовали в оформлении Всемирной выставки в Париже. С началом Второй мировой войны Делоне укрылся в Оверни, но был уже тяжело болен и вскоре скончался от рака 25 октября 1941 в Монпелье.

Делоне Соня (1885-1979), французская художница. Особую известность завоевала своими дизайнерскими работами (рисунки для тканей, сценография, монументально-оформительское искусство). Ее декоративные композиции в духе орфизма и футуризма — характерный пример арт деко. Они проникнуты тонким ощущением динамически меняющейся, праздничной или бытовой жизненной среды.

Сын Робера Делоне и Сони Терк, Шарль Делоне (1911—1988) был пропагандистом и историком джаза.

 

Делоне использовал цвет для создания чисто абстрактных картин: формы и образы в них порождались воображением и не имели никакого отношения к видимому миру. Этот стиль живописи, тесно связанный с музыкой, был назван орфизмом - термин, придуманный поэтом Гийомом Аполлинером.

Robert Delaunay Quotes

Delaunay Robert

А также смотрите  Пост Соня Делоне

Большой романтик Мураками рассказывает нам простые истории из непростой жизни подростков, истории о мальчишках и девчонках, которые немножко не такие, как все, и все-таки, такие же, как вы и я. «Norwegian Wood» – это название песни группы Beatles, которая является лейтмотивом воспоминаний героя-рассказчика, внезапно переносящегося на двадцать лет назад, во времена своей юности.

Жил-был один паренек в студенческом общежитии, присматривался к людям, слушал песни ветра и дружил с одной девочкой по имени Наоко. Девочка была как девочка – тихая, вдумчивая, но если посмотреть внимательней, на самом дне больших темных глаз затаился страх перед жизнью и одиночество, такое всепоглощающее, что сердце сжимается. Они любили гулять вместе, просто бродить по городским окраинам, почти не разговаривая. Если становилось прохладно, она убирала одну ладошку в его карман. Такая вот трогательная дружба-любовь.

Потом вдруг Наоко исчезла, и паренек заскучал. Он бродил один по городу и размышлял о жизни, а в студенческом кафе садился за отдельный столик. Наверно, в его одиночестве было что-то располагающее, потому что на него обратила внимание одна интересная девушка, Мидори, и они стали общаться. Они быстро подружились, но не стали заходить дальше, потому что у Мидори уже кто-то был, и она из принципа не хотела ему изменять. Она была веселой, импульсивной и прямодушной, и нравилась ему, но он не мог забыть Наоко.

И когда впечатления прошлого начали сглаживаться, и он попробовал сосредоточиться на настоящем, неожиданно пришло письмо от Наоко, которая теперь находилась в психиатрическом санатории, куда она ушла, устав бороться с реальностью. Она надеялась, что он не обиделся на нее за это внезапное исчезновение, и что он будет теперь приезжать к ней. И они снова стали гулять вместе по лугам и полям за санаторием, почти как раньше.

Так возникает романтическая раздвоенность в душе героя. Ему нравится общаться с Мидори, оставаясь самим собой и не боясь сделать или сказать что-то не так – они говорят о жизни, делятся своими проблемами и подбадривают друг друга, все сильнее сближаясь. Но он не может забыть Наоко, к которой продолжает ездить в санаторий, хотя с ней он все время должен следить за собой, чтобы невзначай не обидеть ее чем-нибудь. Он заботится о ней, но порой ему сложно понять, что же она действительно чувствует, потому что она никого не пускает к себе в душу и все время старательно делает вид, что с ней все в порядке.

А еще у паренька есть товарищ со школьных времен – очаровательный эгоист из высшего света, который живет ради удовольствий и портит жизнь своей девушке. Время от времени он приобщает паренька к миру dolce vita, и они зависают в каком-нибудь баре, а потом цепляют подгулявших девчонок и идут с ними в ближайший отель. Паренек не то чтобы одобряет такой образ жизни, просто не хочет отказывать своему школьному товарищу, на которого привык смотреть снизу вверх, очарованный его эгоистической харизмой.

Вот в таком непростом окружении проходит юность героя, а жизнь не стоит на месте, заставляя куда-то идти и что-то решать, и с каждым шагом в душе нарастает тревожное ощущение…

Среди различных персонажей книги главный герой кажется наименее выразительным. Он идет по жизни словно вечный странник, прислушивается к разным людям и рассказывает нам о них, сам оставаясь в стороне, описывая себя, в основном, через слова других. Свое отношение к жизни он выражает так: «Быть честными друг к другу и хотеть помочь – вот главное».

По словам самого Мураками, эту книгу он написал под влиянием певца «века джаза» Ф. С. Фицджеральда, но при чтении не менее явно ощущается влияние и Дж. Д. Сэлинджера, духовного лидера молодежи 1960-х, книгу которого «Над пропастью во ржи» Мураками перевел на японский, сделав ее национальным хитом.

Пожалуй, это самая лирическая книга Мураками, она очень человечная и немного печальная. Это книга о дружбе и любви, о подростковом одиночестве и сострадании. И может быть, основная ее тема в том, как не просто порой сделать правильный выбор, и что иногда правильного выбора просто не бывает – ты просто оказываешься там, где оказался и делаешь то, что, как тебе кажется, должен сделать. Но проходят годы, а воспоминания все не дают тебе покоя, и ты по-прежнему задаешься безответными вопросами. А что, если бы?...

 10 октября 1906 г. Вторник.

Чудный, тёплый, ясный день! Утром получила открытку от Шеффель, которые собираются приехать ко мне завтра, так что в Лозанну не поеду.

Ходила к Marmillon: поговорила немножко с Marie по-немецки, поболтала с Helen и с Marguerite. Оказывается, последняя умеет вышивать гладью и согласна меня научить. Я этому очень, очень рада и завтра куплю всё, что нужно для работы.

Назад пошла, когда было уже совсем темно: светил месяц и так красиво отражался в озере.

11 октября 1906 г. Среда.

Получила письмо от мамы. Известия ничего себе и я благодарю Боа за это. Доктор сказал Лене, что у неё невроз сердца, и что будто бы эта болезнь несерьёзна: не велел ей танцевать и волноваться, а так, позволил делать всё. Она, конечно, страшно рада, но я боюсь, что бы не вышло каких-нибудь недоразумений, так как она, пожалуй, будет злоупотреблять этим позволением.

За обедом съела два блюда, а потом попросила у m-me позволения выйти из-за стола, так как нужно было торопиться на вокзал встречать Шеффель.

Сначала мы очень чинно гуляли по Montreux, рассматривали магазины и совсем не смеялись, и я даже боялась, что им будет скучно. Но, вот мы зашли в кондитерскую, начали уплетать пирожные и тут развеселились. Вошёл какой-то господин, стал на корточки перед окном с пирожными, так как оно очень низко, и начал руками накладывать пирожные на тарелку

- Ну, этот прямо лапами хватает! - сказала я.

Валя и Эльза начали смеяться, я тоже и тут пошло! Именно потому, что нужно было удерживаться от смеха, мы этого не могли и хохотали, как безумные. Потом пошли платить деньги и, когда на вопрос кассирши, сколько пирожных мы съели, Валя ответила «Восемь gateaux», я громко фыркнула и мы опять начали покатываться со смеху.

Из кондитерской пошли на набережную. Сели там, начали есть шоколад, который я принесла с собой, наблюдали за публикой, вспоминали наше путешествие и очень все жалели, что назад поедем не вместе. Потом прошлись опять по улицам и снова зашли уже в другую кондитерскую, после чего отправились на вокзал.

Думаю в субботу съездить в Лозанну, так как в будущий четверг Валя уже уезжает.

12 октября 1906 г. Четверг.

Получила письма от мамы, дяди и Вали Миловидовой. Мама пишет, что Лена отправится в Петербург ещё к доктору-внушителю, который должен внушить ей кушать с аппетитом. Хоть бы это удалось!!

До 10 часов занималась английским, а потом отправилась на набережную с книгой. На солнце опять жарко!

Неприятно мне то, что здесь в пансионе я всё-таки не уживаюсь. Не знаю, от моего ли это характера зависит, или от тех людей, которые меня окружают. Я думаю, виновато и то, и другое. Они не идут мне навстречу, и я тоже не ищу ни с кем сближения. Мне с ними не особенно весело, а в своей комнате я постоянно чем-нибудь занята и не скучаю.

После обеда меня спросили, хочу ли я идти на какую-то «vente»* в Vevey**. Мне не хотелось идти и я ответила неопределённо. Потом я было решила пойти, но все ушли уже без меня. Меня это обидело и, благодаря всему этому, нестроение у меня было отвратительное.

 *Распродажа

** Веве расположен на берегу Женевского озера, между Лозанной и Монтрё.

13 октября 1906 г. Пятница.

Утром шёл дождик, так что я до обеда сидела дома: занималась английским и рисовала. Дождик перестал и вот после обеда m-me и я отправились в «Planches» на ярмарку. Там смотреть было ровно нечего: продаются пряники, свистульки, игрушки – вообще то же самое, что и у нас на народных ярмарках, толкотня тоже страшная, с той только разницей, что нет пьянчуг и больше порядку.

На обратном пути зашли в кондитерскую и поели пирожные. Я хотела заплатить за себя, но m-me не допустила. Вообще, я прогулкой довольна, только погода не особенно привлекательная – тепло, но очень туманно.

После ужина все ушли в театр, а мы остались втроём: L., Z и я.

14 октября 1906 г. Суббота.

Погода туманная, но довольно тёплая. Получила письмо от мамы и Вавы Овен. Мама сначала пишет, что получила от Лены не особенно довольное письмо: видимо, что Лена не сходится во взглядах с Лидой* и чувствует там себя, вообще, не очень уютно, но потом мама пишет, что получила письмо совсем в другом духе – очень весёлое. Вероятно, первое письмо Лена написала под влиянием минуты, когда что-нибудь её раздражало.

Напилась молока и отправилась на вокзал, что бы ехать в Лозанну. Там мы с Шеффель ходили по улицам, зашли в кондитерскую и с аппетитом поели пирожных. Выйдя из кондитерской, слушали итальянский уличный оркестр и мне музыка понравилась. В 6 часов Шеффель проводили меня на вокзал, и мы с Валей трогательно простились, так как не увидимся уже до возвращения в Россию.

По дороге читала и кушала шоколад «baton a la noisette» очень вкусный.

 *Лидия Владимировна Аллендорф – мама Киры и Марины

16 октября 1906 г. Понедельник.

Получила письмо от мамы. Пишет, что Лена была у доктора Рыбалкина, который очень внимательно отнёсся к её болезни. Нашёл он также невроз сердца и сильное малокровие. Лене он понравился, и мама теперь надеется, что поездка в Петербург, быть может, окажет всё-таки хоть некоторую пользу.

Страшно поразило и огорчило меня известие о смерти Ваниного брата, Леонида Петровича Щёткина, здорового молодого человека, в 3 дня скончавшегося от воспаления лёгких. Жалко мне Щёткиных страшно, жалко Ваню, на которого должно это сильно подействовать.

До обеда ходила в Montreux и сделала кое-какие покупки: купила лифчик, фуфайку и носовые платки, отдала починить старое чёрное платье. Купила каштанов, портмоне и вернулась обратно.

За обедом сегодня подавалось национальное швейцарское кушанье «la fondu au fromage». Подают её есть из одного блюда, макая туда свой хлеб. Я тоже попробовала и похвалила, хотя не совсем искренно, так как не могу сказать, что бы мне это кушанье было особенно по вкусу.

Сегодня светит луна и я перед ужином потушила электричество, стояла у окна и любовалась чудной картиной.

17 октября 1906 г. Вторник.

Погода хорошая: тепло и ясно.

Пошла к Marmillon и провела там время очень приятно: сначала работала, начала делать фестоны, и пока мне легко. Потом Marguerite, Helene и Marie просили меня научить их танцевать «Pas d Espangne». Мы составили две пары и начали плясать в маленькой комнатушке, где только с трудом можно было повернуться. Смеялись мы при этом много.

После ужина я сегодня осталась внизу до 10 ½. Marthe, сестра m-me чудно играла на рояле, а m-e Jules говорил разные смешные куплеты, в общем, время прошло ничего себе.

18 октября 1906 г. Среда.

До обеда сидела дома, так как погода мне показалась непривлекательной: холодной и туманной. После обеда погода прояснилась, и стало так чудно, что просто прелесть. Я пошла к Marmillon и они опять уговорили меня остаться у них до 6-и часов. Я там работала, читала журналы, раскладывала письма, а под конец мы опять танцевали. Я рассказывала им про костюмированные вечера у Карповых и про Ленину свадьбу.

У меня очень сильно распух глаз, то есть не сам глаз, а пространство над и под ним, не знаю, отчего это может быть. После ужина m-me прикладывала мне компресс.

21 октября 1906 г. Суббота

Утром имела маленькую неприятность с m-me. Я сообщила ей, что сегодня месяц с тех пор, как я живу у неё, и она выразила пожелание, что бы я прожила ещё несколько месяцев. На это я ответила, что собираюсь домой уже через две недели. Она была очень удивлена и заметила, что я ей сказала при своём приезде сюда, что пробуду несколько месяцев и, что она рассчитывая на это, отказала другим барышням. Мне это, конечно, неприятно, так как я, на самом деле, сказала, что пробуду «несколько месяцев». Потом всё это уладилось: m-me со мною любезна, как и раньше и, оказывается, что ей предложили ещё одну барышню, и она её возьмёт. Я этому очень рада.

22 октября 1906 г. Суббота.

Получила письмо от мамы, где она пишет, что у Лены опять боли и, что Митрофанов объясняет эти боли так же, как и доктора в Петербурге. Они говорят, что, если Лена будет больше есть, боли повторяться не будут. Вообще. мама пишет довольно успокоительно, может быть, только, что бы меня не беспокоить.

Была в церкви, проповедь не произвела на меня никакого впечатления.

После обеда пошла к Marmillon, где очень, очень приятно провела время. Мы играли в карты, болтали, слушали музыку, а, под конец. Танцевали. Они сказали мне сегодня, что считают меня совершенно за свою, и что будут очень жалеть, если я уеду.

После ужина вытирали помидоры и протыкали их гвоздикой*, я тоже помогла, только недолго.

 *Для засолки????????

24 октября 1906 г. Вторник.

Получила письмо от мамы. Известия ничего себе.

В 3 часа мы с Marthe отправились пить шоколад. Кондитерская мне очень понравилась. С большими зеркальными окнами и мраморными столиками. Шоколад был замечательно вкусный и пирожные тоже. Вообще, мне вся эта прогулка понравилась, главное потому, что очень сблизила с Marthe. Мы весь обратный путь шли вместе и очень хорошо разговаривали о книгах, о религии, а потом Marthe рассказывала, как она жила в пансионе в Германии. После ужина тоже было весело: мы танцевали, болтали и слушали игру Marthe на рояле.

25 октября 1906 г. Среда.

Получила наконец письмо от Наташи Фредерикс. Не писала она мне так долго потому, что они были в Париже. Зовёт меня приезжать, как только в Женеве будет хорошая погода, но на это надежда плохая.

После ужина все ушли в курзал*; предлагали идти и мне, но я отказалась.

Погода сегодня прохладная, но ясная

 * Курзал - помещение на курорте, предназначенное для отдыха и проведения культурно-развлекательных мероприятий

29 октября 1906 г. Воскресенье.

Утром была в церкви и вот, во время службы, меня вдруг охватило удивительно радостное настроение: вообразила я себе, как попаду домой, как буду там жить и мне сделалось замечательно хорошо.

Погода утром была отличная и я после церкви пошла посидеть на набережную. Скоро ко мне присоединилась Marie M. Со своими маленькими ученицами, двумя русскими девочками. Marie гуляет с ними каждый день два час, а и должна научить их говорить по-французски.

После обеда была у Marmillon: сначала работала, а потом мы танцевали. Потом к ним пришёл молодой грек Phillipe; его мне  представили, но я поспешила удалиться. Боюсь теперь, что я поступила невежливо.

31 октября 1906 г. Вторник

Утром ходила в Montreux и купила книги на дорогу, калоши, пояс. После обеда ходила с Z к садовнику, выбирать цветы m-me, так как завтра её рождение.

Вообще, настроение у меня было хорошее: завтра уезжаю.

1 ноября 1906 г. Среда.

Еду! Еду! Еду!

Поздравила утром m-me, которая очень благодарила меня за цветы.

До обеда укладывалась, и это оказалось не так легко, как я думала: времени понадобилось много и устала я порядочно. После обеда сосчиталась с m-me, поблагодарила её за всё и она дала мне на дорогу 2 плитки шоколада.

Побежала я ещё в Montreux, что бы проститься с Marmillon и сделать последние покупки. Торопилась страшно, так как времени оставалось очень немного. Наскоро простилась с m-me, Margueritte и Marie, потом пошла в магазин к Helene, купила там открытки и простилась и с ней. Накупила ещё шоколаду, хлеба себе на дорогу, взвесилась и поехала на электричке домой.

Наконец, пора было идти на вокзал, и все пошли меня провожать. Странно мне было как-то покидать пансион, к которому я всё-таки за это время очень привыкла. Странно было идти по дороге к вокзалу, по которой я ходила несколько раз в день, и сознавать, что это последний раз, и что я всё это, вероятно, никогда больше не увижу.

Наконец-то, вот и поезд. Сажусь в вагон и еду в Лозанну.

В Лозанну приехала, когда было уже совсем темно. Взяла носильщика, оставила его со своими вещами, а сама пошла в бюро, где мне изменили мой билет (???). Иду назад и никак не могу найти своего носильщика. Прошлась два раза по платформе, где, как мне казалось, я его оставила, но там не было ни носильщика, ни вещей. Я порядком струхнула и пошла на следующую платформу, где, к счастью, сейчас же увидела свои вещи, а потом и носильщика. Посадил он меня в вагон, идущий прямо в Дрезден.

В купе, кроме меня, сидела дама с девочкой лет 14-15 и два господина. Дама и девочка оказались удивительно симпатичными, и я с ними прекрасно разговорилась. К сожалению они ехали только до Neuchâtel. Боялась я, что мне придётся остаться одной с мужчинами, но, к счастью, в Neuchâtel к нам в купе села дама-полька.

Немного я заснула, но скоро проснулась, и спать совсем не хотелось. Дама-полька, по-видимому, тоже спать не могла и мы с ней разговорились по-французски. Из нашего разговора молодой человек, сидящий напротив меня, узнал, что я русская и обратился ко мне по-русски. Мы с ним довольно приятно поговорили о разных разностях, а потом и дама-полька присоединилась к нам, но так как она не знает русского языка, то нам пришлось перейти на французский.

В 2 часа ночи в купе вошёл таможенный чиновник, что бы произвести осмотр вещей. Шоколад свой я, по совету дамы-польки, спрятала в карманы, а Нюлькин воротник приколола к лифу платья. Чиновник только посмотрел, что было у меня сверху в корзиночке, ничего не тронул и ушёл.

Я вдруг вспомнила, что не знаю, где ключ от корзины, отданной в багаж. Корзину я заперла, это я помнила, но оставила ли я ключ в ней или положила куда-нибудь, это я совершенно не знала. Страшно меня это взволновало и испортило немного мою поездку.

2 ноября 1906 г. Четверг.

В 7 часов приехали в Мюнхен и тут пришлось идти, что бы присутствовать при осмотре вещей, отданных в багаж. Беспокоилась я из-за своего ключа страшно. Пришла и оказалось, что моей корзины ещё нет. Вот беда-то! Что делать? Чиновник посоветовал мне сходить в другое отделение, но и там ничего не оказалось, я просто была в отчаянии. Чиновник сказал мне, что нужно послать телеграмму, но куда и что телеграфировать об этом я ничего не знала, а чиновник говорил так, что я только с большим трудом его понимала. При том поезд мой уже скоро уходил, и я боялась опоздать. Вот так положение! Вдруг явился другой чиновник и сказал, что вещи мои нашлись. Рада я была, конечно, страшно. Но вот у меня спросили ключ, что бы отпереть корзину и я сказала, что ключ потерялся. Как быть? Чиновник спросил, есть ли у меня что-то подлежащее пошлине, я сказала, что нет, и тогда он наклеил на корзину ярлык, и я могла идти. Я бросилась бегом и страшно боялась, что опоздаю на поезд, но, к счастью, пришла ещё во-время.

Местность после Мюнхена довольно неинтересная: плоская и неживописная, так что смотреть в окно не стоило.

В 12 ½ пошла обедать в вагон-ресторан и накормили меня там отлично.

Ближе к Дрездену местность стала очень населённая: то и дело попадались сёла и города.

Но вот и Дрезден! Я простилась с полькой, взяла носильщика и решила сдать на вокзале порт-плед и корзинку, а с собой взять только картонку, куда я сложила все нужные мне вещи. Носильщик нанял мне извозчика, и я покатила по освещённым улицам Дрездена в pension. Хозяйка встретила меня очень любезно, особенно, когда я ей сказала, что я родня Поливановым, но, к сожалению, свободной комнаты не оказалось. Рекомендовала она мне другой пансион. Тут я наняла очень хорошую комнату за 5 марок. Принесли мне сейчас чаю в комнату, а в 7 ½ часов я пошла вниз ужинать. Там я познакомилась с самой хозяйкой и с её дочерью. Народу за столом было не особенно много, между прочим, две русские дамы, которые почти всё время молчали.

Сразу после ужина написала маме письмо и потом довольно рано легла спать, так как порядочно устала.

3 ноября 1906 г. Пятница.

Напившись кофе, отправилась прогуляться по Дрездену и попала, кажется, на главную улицу и вот тут-то просто чуть с ума не сошла от восторга. Магазины чудные! Я останавливалась перед каждым и всем восторгалась. Особенно прельщали меня магазины с картинами. Господи, какая прелесть! Если бы у меня были деньги, я бы не знаю, какую массу всего бы накупила. Несколько снимков с картин всё-таки, непременно куплю.

Дрезден пока производит на меня большее впечатление, чем Берлин.

После обеда отправилась к профессору Z. Я очень стеснялась явиться туда и даже колебалась, идти мне или нет, но потом всё-таки решилась. Приняла меня m-me Z, усадила в гостиную и мы с ней приятно поговорили. Потом она предложила мне пойти с ней, на лекцию мужа. Я, конечно, согласилась. Сидели мы во время лекции за экраном и, к сожалению, там было не особенно хорошо слышно. Профессор показывал массу «туманных картинок»*, что было очень интересно и говорил о памятниках. Во время антракта я ходила на балкон и смотрела произведения скульптуры. Сначала произведения древних Ассириян, Вавилонян и Египтян, потом произведения Микель-Анджело, а затем, произведения греческого искусства.

 *Проектор

Ivan Konstantinovich Aivazovsky (1817-1900) View of Constantinople and the Bosphorus

Johann Martin Bernatz (1802-1878) The Hippodrome, Constantinople

Karl Kaufmann (1843-1901) Constantinople

Константинополь - с 330 г. по 1453 г. назывался современный Стамбул, город на северо-западе Турции. Константинополь, «город Константина», был назван в честь императора Константина II Великого (285-337), который в 330 г. полностью перестроил древний город Византий и сделал его столицей Римской империи. Греческий город-колония Византий был основан ок. 660 г. до н. э., а в 1 в. н. в. попал под власть Рима. Константину понравилось место, где находился Византий: в городе на берегу пролива Босфор, отделявшего Европу от Азии, сходились торговые пути. Босфор соединял Черное море с Мраморным, которое, в свою очередь, через пролив Дарданеллы соединялось с Эгейским морем. С 395 по 1453 г, после падения Западной Римской империи, Константинополь оставался столицей Восточной Римской империи, которую позже стали называть Византийской, или Византией, по первому названию города.

С конца XIV в. древним Константинополем не раз пытались овладеть турки. В 1453 г.после трехдневного штурма турецкое войско султана  Мехмеда II  по прозванию Фатих  «Завоеватель»  захватило столицу Византии Константинополь, положив конец 1100-летней истории христианской Византийской империи. Ее последний император Константин ХI Палеолог (дядя Зои Палеолог, бабушки Ивана Грозного) погиб, героически сражаясь в рядах защитников города. Его опознали в огромной горе трупов по маленьким золотым двухглавым орлам на пурпурных сафьяновых сапогах. Султан приказал отрезать Константину голову и выставить ее для всеобщего обозрения на ипподроме, а тело похоронить с подобающими почестями.

Завоеванный город Мехмед сделал столицей своей державы. На картах мира появилось новое наименование — Стамбул (тур. Истанбул). В жизни древнего города началась совершенно иная эпоха. Захват византийской столицы открыл перед турецкими султанами новые, исключительно благоприятные возможности для дальнейших завоеваний в Европе. Овладев городом, занимавшим ключевую позицию на пересечении важнейших торговых путей, обладавшим большими возможностями для развития ремесленного производства, султаны смогли значительно увеличить и экономическую мощь своего государства. Опираясь на эти новые факторы, султаны повели дальнейшие успешные войны и на Востоке. Без преувеличения можно сказать, что завоевание Константинополя сыграло решающую роль в процессе превращения государства турок-османов в Османскую империю - многонациональное государство под управлением османских султанов, существовавшее с 1299 по 1923 год.

В Стамбуле сохранилось множество памятников древнего Константинополя, в том числе собор Айя-София, основанный в 324 году и построенный полностью в 537 году, по велению императора Юстиниана и освященный в честь Софии Премудрости Божией. Во времена Османской империи собор служил мечетью, а в 1935году стал музеем.Также очень  известная Голубая мечеть или Мечеть Султанахмет - первая по величине и одна из самых красивых мечетей Стамбула постоенная в 1609-1616г. Необычные фонтаны и Хаммам (Турецкие бани).Современный Стамбул - огромный город, с которым сливается множество близлежащих городков, образующих агломерацию Большой Стамбул. Это самый большой город Турции и один из крупнейших в Евразии. Стамбул - главный культурный центр страны. В городе много университетов, включая один из старейших в мире Стамбульский университет, основанный в 1453 г., а также библиотек, музеев, театров.

Auguste Etienne Mayer (1805 -1890)Brest Ansicht von Konstantinopel

Eugène-Napoleon Flandin (1803-1876) The Sehzade Mosque in Laleli, Constantinople

 Amadeo Preziosi (1816-1882)   Istanbul, From A Terrace In Pera

 Amadeo Preziosi (1816-1882) The courtyard of the Sultan Beyazıt Camii,Constantinople.

 Amadeo Preziosi (1816-1882)In the hammam

Amadeo Preziosi (1816-1882) -The Blue Mosque, Istanbul

Amadeo Preziosi  (1816-1882) In a Turkish park.Constantinople.

Amadeo Preziosi (1816-1882) The Fountain of Sultan Ahmed III, Istanbul

William Purser (1790-1852) View of Constantinople- The Picnic.

Jozef Pavlekevich. Ansicht von Istanbul  

Charles Pertusier. Atlas des promenades pittoresques dans Constantinople et sur les rives du bosphore  

Алексей Петрович Боголюбов -Константинополь  

Алексей Петрович Боголюбов -Константинополь

Carlo Bossoli-Mosquées à Constantinople

Carlo Bossoli-Constantinople

Constantinople

Ivan Konstantinovich Aivazovsky (1817-1900) Constantinople, View of the Golden Horn with a self-portrait

Hermann Corrodi-The Galata Bridge, Constantinople  

Amédée Rosier-View of Constantinople

Gaspard Fossati.Aya Sofia Constantinople  

Gaspard Fossati.Aya Sofia Constantinople  

Gaspard Fossati.Aya Sofia Constantinople  

Gaspard Fossat.Aya Sofia Constantinople, as recently restored by order of H.M. the Sultan  

Otto von Ruppert.Constantinople  

Emile Samoilovich Villiers de Lisle Adan.View of Constantinople

Leo Gohl.Constantinople 

Вечер



Бетховен - К Элизе


 

Жан Эдуар Вюйар ;(Jean Edouard Vuillard) (1868-1940) - французский художник, представитель символизма и модерна. Родился в Кюизо, с 1886 года учился в Школе изящных искусств и академии Р.Жюльена в Париже. Совместно с М.Дени и К.Русселем основал группу "Наби" (1892), сотрудничал в символистском журнале "Ревю бланш". Сперва писал в манере, близкой к голландцам 17 века и Ж.Б.С.Шардену, со временем включая в картины все больше элементов импрессионизма. Испытал большое влияние П.Гогена, А.Тулуз-Лотрека и японской гравюры. Наиболее типичные его символистские вещи (1890-х годов) решены в духе "интимизма": это интерьерные сцены с фигурами, составляющими нерасторжимое красочное единство с фоном; нарочитая смутность персонажей усиливает таинственное обаяние этих образов. Излюбленной его темой, помимо интерьера, были сады. Увлеченно работал также в сфере настенной живописи, высветляя колорит и превращая композиции в "ковровые" красочные арабески. Выступал как сценограф, в частности, сотрудничал в конце 1910 - начале 1920-х годов с антрепризой С.П. Дягилева. В поздний период писал светские портреты. 

Женщина в свободной блузе

Элегантность

Вы созерцаете звезду по двум причинам: потому, что она сверкает, и потому, что она непостижима. Но рядом с вами - сияние более нежное и тайна более глубокая: женщина! В. Гюго

Окончание завтрака мадам Вюйар





Мадам Хессель





Аннетт Руссель со сломанным стулом





Мать с ребенком





Гостиная с тремя лампами





Сидящая обнаженная





Дама за фортепиано





Портнихи





Женщина в шляпе





Утро в саду





Клод де Вилье Бернгейм





Читающая





Кимоно





Трапеза в саду





Платье с листьями





Женщина у окна





Под лампой





Интерьер





Маргарет играет со своим щенком





***





Сад





Мадам Артюр Фонтен





Ателье и жених





Графиня Жан де Полиньяк





Шарлотта Лисье





 

Источники:

http://rockkent.narod.ru/Vuillard/villard.htm

http://khulizhniki.com/albums/album.aspx?a=220

http://www.abcgallery.com/V/vuillard/vuillard.html

К лучшим работам Орлова писатель относил картины из народной жизни — «Умирающая», «Переселенцы», «Со службы», «Недоимка», «Освящение монополии». На последней из них изображено освящение казенной винной лавки священником. Разглядывая снимок с этой картины, Толстой сказал об Орлове: «Даровитый, даровитый человек. И человек, который думает сердцем. Он знает народ и любит его…» (см.: H. H. Гусев, Два года с Л. Н. Толстым, с. 127—128). Об Н. В. Орлове (не называя его по имени) Толстой говорит также в пятой главе своей статьи «Не могу молчать» (ПСС. т.37, стр. 93).

Орлов, Николай Васильевич (1863-1924), родился в Тульской губернии в крестьянской семье. Первоначальные художественные навыки получил под руководством своего дяди, иконописца В. И. Богуславского в селе Огарево Тульской губернии. В 1882-1893 гг. учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества  у В.Е. Маковского и И.М. Пряшникова. В 1892 за картину «Умирающая» был награжден большой серебряной медалью. В том же 1892 году  вместе с семьей переехал в село Кулешово Калужской губернии, где занимался росписью церкви. С 1894 г. — экспонент, с 1896 г. — член Товарищества передвижных художественных выставок. В жанровых картинах изображал тяжёлую жизнь русского крестьянства, не поднимаясь, однако, как считает советская критика, до больших обобщений. В 1909 г. издал альбом картин «Русские мужики», который предваряли тёплые слова Л.Н. Толстого, сказанные в его адрес. В 1900-х писал иконы, расписывал храмы в Тамбовской, Тульской, Калужской, Орловской губерниях. В 1913–1919 жил в Липецке, где преподавал рисование в женской гимназии, в 1920–1922 — на Кубани, в 1922–1924 — в Майкопе.  Работы Орлова хранятся  в Третяковской галерее в Москве ("Подати"), в  Государственном историческом музее, Государственном литературном музее, Липецком областном краеведческом музее, музее-усадьбе Л.Н. Толстого в Ясной Поляне, часть работ  принадлежат семье художника. Местонахождение многих полотен неизвестно, возможно, они утрачены.  После 1910 г.  Орлов сосредоточился на преподавательской работе и больше не писал, а после 1917 г. и не выставлялся.

К сожалению, все остальные — чёрно-белые, как репродукции в издании 1909 г (оттуда они и взяты). О колористике остаётся только догадываться.

Предисловие Л.Н. Толстого к изданию 1909 г.

Прекрасное дело — издание альбома картин Орлова. Орлов мой любимый художник, а любимый он мой художник потому, что предмет его картин — мой любимый предмет. Предмет этот — это русский народ,— настоящий русский мужицкий народ, не тот народ, который побеждал Наполеона, завоевывал и подчинял себе другие народы, не тот, который, к несчастью, так скоро научился делать и машины, и железные дороги, и революции, и парламенты со всеми возможными подразделениями партий и направлений, а тот смиренный, трудовой, христианский, кроткий, терпеливый народ, который вырастил и держит на своих плечах все то, что теперь так мучает и старательно развращает его.

И любим-то мы с Орловым в этом народе одно и то же, любим в этом народе его мужицкую смиренную, терпеливую, просвещенную истинным христианством душу, которая обещает так много тем, кто умеет понимать ее.

Во всех картинах Орлова я вижу эту душу, которая, как в ребенке, носит еще в себе все возможности и главную из них — возможность, миновав развращенность и извращенность цивилизации Запада, идти тем христианским путем, который один может вывести людей христианского мира из того заколдованного круга страданий, в котором они теперь, мучая себя, не переставая, кружатся.

Вот в курной избе на соломенной постели умирающая женщина. Смертная свеча вложена в ее холодеющие руки, над нею с торжественным, покорным спокойствием стоит муж и подле него в одной рубашонке плачущая худенькая старшая дочка. Бабка успокаивает раскричавшегося в подвесной люльке новорожденного. Соседки гуторят у двери. Картина эта производит на меня одновременно чудесное, возвышающее впечатление умиленной жалости и, вместе с тем, как ни странно сказать, зависти к той святой бедности и отношению к ней, которые изображены в ней.

Такое же возвышающее впечатление сознания великой духовной силы народа, к которому имеешь счастье принадлежать, хоть не жизнью, а породой, производят на меня и другие две одного же характера, всегда глубоко трогающие меня картины: «Переселенцы» и «Возвращение солдата».

Не говоря уже о том, что картина отъезда переселенцев, прощающихся с остающимися, значительна по содержанию своему, в живых образах представляя нам все то, что, несмотря на все представляемые ему трудности и правительством и земельными владельцами, совершает русский народ, заселяя и обрабатывая огромнейшие пространства,— картина эта особенно трогательна по лицам не одного только чудного старика на первом плане, но всех этих полных движения и жизни лиц, как возбужденных отъезжающих, так и недоумевающих остающихся.

Вторую же картину возвратившегося солдата я особенно люблю. Промаявшись года на чужбине, в тяжелой, чуждой его душе солдатской службе, Пахом или Сидор, покорный сын, любящий муж, здоровый работник, дорвался, наконец, до свободы, до дому. И что же в доме? Еще не доехав до дома, ему уже все рассказали. Матрена его без него прижила ребенка.

И вот первое свидание: жена на коленях перед мужем, ребенок — улика — тут же. Свекровь — бабьи счеты — подуськивает сына, поминая, как она говорила: смотри, Матрена, придет муж… Но старик, еще полный того христианского духа милосердия, прощения и любви, которым жил и живет в своих лучших представителях русский народ, перебивает визгливую речь старухи и поминает о

том, что прекращает все счеты, все обиды, все злобы,— поминает о боге, и все счеты кончены и все развязано.

Как ни больно сыну, как ни чувствует он себя оскорбленным, как ни хотелось бы ему выместить жене за свой стыд, он — сын отца, и тот же дух божий, дух милосердия, прощения, любви живет в нем, и дух этот пробуждается, и он — в своем столь чуждом испытываемому им чувству солдатском мундире — махает рукой и испытывает умиленную радость прощения.

— Бог простит, вставай, Матрена. Буде.

Так же важны и прекрасны и остальные шесть картин. Я отделил эти шесть картин от первых трех только потому, что, кроме одинаковых черт, общих всем картинам, в этих представлены еще в живых образах те соблазны, то развращение, с которыми приходится бороться христианской душе русского народа и с которыми она еще борется и не поддается.

Картины эти особенно привлекательны именно тем, что выражают эту борьбу, не решая вопроса о том, на чьей стороне будет победа. Пойдет ли весь народ по тому пути душевного и умственного разврата, на который зовет его так называемая интеллигенция, желая сделать его подобным себе, или удержится на тех христианских основах, которыми он жил и в огромном большинстве живет еще до сих пор.

Картины этого рода, во-первых, та, где староста, придя в обед за податями к одинокому бедняку, только что пришедшему с работы, стоит над ним, дожидаясь ответа. Ответ дает только старик, независимо от всяких соображений о государственных необходимостях, говоря о боге и о грехе обирания трудящегося, еле-еле кормящего свою семью работника. Особенно трогательны на этой картине, кроме самого хозяина, покорно опустившего голову, хозяйка, стоящая над только что собранным столом, от которого их всех оторвали, и ребенок, с недоумением и сочувствием смотрящий на разгорячившегося деда.

Таковы и остальные пять картин этого разряда, изображающие борьбу добра со злом, в котором со стороны зла уже участвуют начинающие развращаться и вполне развращенные люди из народа.

Такова картина «Недоимка», изображающая продажу у вдовы кормилицы детей — коровы. Богатый деревенский кулак покупает, старшина продает, писарь записывает.

Таковы же полная содержания картина изловления вдовы, кормящейся корчемством и тем нарушающей доход казны, и замечательная и по живописи, и по тонкости и точности выражения мысли, и по верности типов — освящение монополии. Такова же отвратительная по содержанию картина телесного наказания.

Во всех этих картинах, кроме того верного изображения не испорченного еще русского народа, которое составляет главное содержание всех картин, изображены представители и той части этого народа, которая, развратившись уже сама, ради своих выгод хочет развратить своих еще не развращенных братьев. Староста, пришедший за податями к недоимочному крестьянину, еще не потерял связи со своими братьями и, очевидно, страдает за собрата и за свое участие в этом деле. Отъевшийся же старшина в картине, где уводят корову, уже совершенно спокойно исполняет свою жестокую обязанность; и, только заботясь о своей выгоде, покупает корову кулак. В картине изловления корчемницы и урядник, и старшина, и писарь, уже не смущаясь, делают свое дело и даже одобрительно смотрят на ловкость ряженого. Только старик, представитель души народа, нарушает это общее удовольствие своим смелым словом. В картине монополии, не говоря уже о толстом, огорченном лишением своей торговли кабатчике, поразителен мужик, так явно лицемерно крестящийся на иконы, и тот оборванец, который несвоевременно лезет в дверь того заведения, которое довело его до его положения и так успешно развратило и развращает ради барышей казны большую часть народа.

То же и в картине телесного наказания. Все лица, кроме молящегося за грехи людей старика и недоумевающего перед жестокостью людей мальчика, уже доведены до того, что делают свое постыдное дело как что-то нужное и должное.

Последняя же картина, в себе одной выражающая все то, что сказано в этих шести, особенно и сильна и страшна тем, что самым простым и понятным способом изображает то, что лежит в основе того развращения, которому подвергается народ, и ту главную опасность, которая предстоит ему.

— Ступай, ступай, бог подаст,— говорит девушка, отказывая нищей,— видишь, батюшка тут.

Да, это ужасная картина.

Сила народа в наибольшей истинности его религиозного, руководящего его поступками, понимания законов жизни. Я говорю «наиболее истинном» потому, что вполне истинного религиозного понимания законов жизни, как и вполне истинного понимания бога никогда не может быть у человека. Человек только все больше и больше приближается к тому и другому.

И такое наиболее, по нашему времени, истинное религиозное понимание жизни было и есть еще у русского безграмотного, мудрого и святого мужицкого народа. И вот, с разных сторон, со стороны суда, податей, солдатства, винной отравы для государственного дохода, его окружают ужасными соблазнами и самым страшным из них — религиозным соблазном, вследствие которого церковь и ее служители важнее милосердия, любви к брату.

Все это изображено в картинах Орлова. И потому мне кажется, что я не напрасно люблю их.

Картины эти указывают нам на ту опасность, в которой находится теперь духовная жизнь русского народа.

А понять опасность там, где не видал ее, уже шаг к избавлению от нее.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 1.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 2.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 3.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 4.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 5.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 6.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 7.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 8.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 9.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 10.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 11.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 12.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 13.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 14.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 15.

Дневники Анны-Вильгельмины Аллендорф. Часть 16.

НОВАЯ ТЕТРАДЬ

22 сентября 1906 г. Пятница.

Clarens*, villa «Le Chataiaignier»

Какую тоску я ощущаю, просто ужас! Никогда я не думала, что мне будет так тяжело! Как я только вспомню, что так придётся провести 2 месяца, я готова плакать. Здесь в пансионе мне что-то не очень нравится: барышни, по-моему, ко мне неподходящие и мы вряд ли с ними сойдёмся. Вообще, всё здесь мне как-то чуждо и непривычно, и чувствую я себя страшно одинокой! Знаю я, что не нужно поддаваться тоске, но не могу ничего с собой поделать. Домой, конечно, об этом не пишу. Хоть бы кого-нибудь здесь найти с кем бы я могла сойтись!

Напившись кофе, пошла с книгой прогуляться, и напала на чудное местечко. Дорога вела сначала среди лугов, на которых паслись коровы и звенели своими колокольчиками. Кругом растут каштаны и целая масса мальчиков со своими мешочками и сумочками собирали опавшие. Вдруг я заметила тропинку, ведущую в гору. Пошла я по этой тропинке и очутилась на уютной, совершенно открытой площадке, откуда мне открылся чудный вид на озеро и горы. К сожалению, день сегодня очень туманный и солнца нет. На площадке возвышается развесистый платан, а кругом его ствола приделана скамейка. Замечательное местечко. Я решила каждое утро ходить туда заниматься

Вернулась домой, почитала немного, а потом пола обедать. Подавали нам сегодня: 1. Картофельный суп, 2. Цыплят, 3. Компот, 4. Виноград и орехи.

Чувствовала себя за обедом ужасно неприятно: самой m-me не было, барышня с красным бантом всё время болтала с господином, который помещается рядом со мной в комнатах. L. Подавала кушанья, а я всё время молчала. Господи, неужели все эти два месяца я буду себя чувствовать так одиноко и скверно, как теперь.

Сейчас хочу сходить в Montreux**, может быть, развлекусь немного. Погода сегодня непривлекательная: страшный туман, солнца нет, но, всё-таки, довольно тепло.

Единственное моё утешение – это надежда на поездку в Lausanne*** в воскресенье к Шеффель.

Ходила в Montreux и получила там письмо от мамы. При чтении мне всегда нужно удерживаться, чтобы не заплакать. Мама много пишет про Нюльку и мне это очень интересно. Неприятного у нас пока, слава Богу, ничего не случилось.

Купила я себе шоколаду, хлеба, бархатную ленту, отдала почернить цепочку Ани Поливановой, а потом на вагончике поехала обратно. Пошёл сильный дождь, и я порядком промокла.

В 4 пили чай, причём, я себя чувствовала уже гораздо свободнее. После чая написала письмо тёте и открытку Зине. Дождь всё продолжается, даже во время ужина была гроза. Вечером писала письма.

* Clarens - небольшая деревня в муниципалитете Монтре , в кантоне Во в Швейцарии.  Находится на северо-восточном берегу Женевского озера. Там, кстати, похоронен В. Набоков

**Монтрё (фр. Montreux) - город на западе Швейцарии, во франкоязычном кантоне Во. Курортный город на так называемой Швейцарской Ривьере с множеством отелей.

***Лозанна

23 сентября 1906 г. Суббота

Погода чудная: жарко, но, к сожалению, горы не ясно видно.

Утром ходила в Montreux, переменила книги в библиотеке. Сидела на набережной и читала, потом купила себе хлеба и пошла домой обедать. За обедом опять молчала. После обеда пошла на свою вышку, но там было ветрено и потому я ушла, и пошла прогуляться в Chally; видела pension «Mury», но мне он не понравился. Гулять было хорошо, но только тоска не оставляла меня, грустно наслаждаться всем одной! После чая пошла к Marmillon и тут я ожила. Ужасно они мне нравятся. M-me Marmillon не было дома, она уехала в Lausanne и мы втроём с Marguerite, Marie и я сидели на балконе, и любовались чудным закатом, при этом очень хорошо разговаривали. Заходила к ним в магазин, поболтала с Helene, а потом отправилась домой.

24 сентября 1906 г. Воскресенье.

Утром пошла в церковь. Пастор говорил прощальную проповедь и мне она понравилась. Заходила на почту, получила письмо от мамы и опять чуть не плакала.

В 1 час поехала в Лозанну. Там плутала порядочно, пока нашла виллу «Mongre». Очень мне там понравилось: всё так солидно, хорошо. Желала бы я там быть пансионеркой. Ходили в Ouchy*, любовались видом, ели пирожные. В 6 часов я уехала, и мне жаль было расставаться с Шеффель.

За ужином была большая кампания, и я чувствовала себя неловко. Погода чудная: тепло, как летом, солнце светит.

*Уши – порт и крепость на юге Лозанны.

25 сентября 1906 г. Понедельник.

Погода опять отменная. Утром сидела в саду в беседке и занималась сначала историей, потом английским, очень я рада, что у меня есть дело, время скорей пройдёт! Занималась до обеда, а после обеда пошла в Montreux. Сделала кое-какие закупки: купила очень хорошенькие открытки с цветами, хочу попробовать их срисовать, потом купила деревянную рамку, коробку и тарелочку, на которых я буду рисовать. Только бы удалось.

После обеда опять пошла в Montreux в сопровождении L., по дороге мы с ней очень приятно разговаривали. Я отправилась на набережную. Хорошо было замечательно! Солнце садилось, озеро было такого тёмно-стального цвета, масса лодок бороздило его поверхность, а сзади возвышались величественные горы, блистая вечным снегом. Просидела я до заката солнца, потом пошла домой. L. Приходила ко мне в комнату и я её угощала шоколадом. M-me Chaudet преподнесла мне целую тарелку винограда, чем меня обрадовала. L. Показывала мне свои покупки, но потом m-me её позвала: по вечерам она непременно должна сидеть внизу.

Написала письмо Вале Миловидовой.

26 сентября 1906 г. Вторник.

Утром я пошла лугами вниз до озера, сидела на набережной Clarens и учила французскую литературу. После обеда ходила с L. и Z.  в виноградник и срезала виноград. Разозлил меня m. Ch., который рассердился на то, что мы не так срезали, как надо. Какое он имеет право сердиться на нас, точно мы обязаны работать на него. После этого мне удовольствие было испорчено, и я с тоской на душе ушла домой. L. и Z. остались и проработали в поте лица своего до 6 ч. Вообще, я им удивляюсь, с ними, особенно с L., тут обращаются, как с горничной, бранят её, а она ничего, я бы сейчас возмутилась.

Чаю, по случаю сбора винограда, мы не получили и я ушла в Montreux. Переменила книгу в библиотеке, получила 2 письма: от мамы и Лены. Они произвели на меня тяжёлое впечатление, и я плакала. Мама пишет, что Лена всё в дурном настроении, и, вероятно, уедет завтра в Петербург. Боюсь я этого: как она поедет, что ей там скажут, да и маму мне жалко, которая теперь останется совсем одна. Господи! Помоги, что бы все были здоровы

За обедом все говорили про сбор винограда, а я молчала.

Написала дяде письмо.

27 сентября 1906 г. Среда.

Утром сидела в саду на солнце и читала по-английски. Пришла Z. и уселась тоже с английской книгой.

После обеда пошла в Montreux, зашла к Marmillon и получила, к своей радости, 2 письма: от мамы и от Саши.

Marmillon опять были замечательно милы и любезны; я предложила Marie разговаривать с ней по-немецки: каждый день в 4 часа или она будет приходить ко мне, или я буду заходить за ней, мы будем гулять и говорить. Ужасно они были благодарны мне за моё предложение, а я рада, что могу хоть что-нибудь сделать для них.

К чаю я опоздала и потому так и не пила.

Получила открытку от Наташи Фредерикс, которая зовёт меня приехать к ним на днях. Я решила ехать в пятницу, разузнала, когда идут поезда и написала Наташе письмо.

После ужина мы сегодня в первый раз очень оживлённо разговаривали с Z. на ту тему, что m-me и m-r Ch. Иногда себе слишком много позволяют по отношению к пансионеркам. В самом деле, L. у них горничная, на которую m. Ch. Кричит, да и с Z. требуют то то, то другое. Например, вчера это работа в винограднике до 7 ч часов, ведь это безобразие и даже «спасибо» никто не сказал. Я с самого первого раза поставила себя совершенно иначе: я делаю что хочу и никто мне не имеет права приказывать.

В 9 часов ушла в свою комнату и писала письма.

Погода продолжает быть очень тёплой и ясной.

28 сентября 1906 г. Четверг.

Утром пошла сегодня в Montreux: хорошо было замечательно! Могу сказать, что собственно в первый раз я наслаждалась за всё время моего пребывания тут я природой, потому. Что в первый раз у меня не было такой гнетущей тоски, как обыкновенно. Озеро было голубое, парусные лодки так красиво выделялись не нём, горы были закрыты точно лёгкой прозрачной дымкой, только верхушки было ясно видно, и они были замечательно хороши на фоне голубого неба. У меня было какое-то мирное, хорошее настроение, сердце было полно надеждой. Сидела на набережной и читала.

После обеда опять потащилась в Montreux, что-бы сделать кое-какие закупки; купила чулки, рубашки, лифчик и фуфайку.

После молока, которое я теперь себе выговорила утром, в 4 часа и вечером, в третий раз пошла в Montreux к Marmillon. Я сидела с Marguerite и замечательно приятно провела время. Как она мне нравится! Говорили мы всё про книги, она страшно любит читать и рекомендовала мне массу интересных французских книг, которые я буду брать в библиотеке.

Вернулась домой, когда уже было совсем темно. L. приходила ко мне в комнату поболтать.

За ужином сказала m-me, что я собираюсь завтра в Женеву и, вот, Jules, её сын, написал мне в какое время мне нужно выехать отсюда, когда я буду в Женеве и т. д. Мне было приятно, что он оказал мне эту любезность.

Погода опять была хорошая: тёплая и ясная.

29 сентября 1906 г. Пятница.

Встала в 6 1/2, напилась кофе и отправилась на вокзал. Хорошо было замечательно! Воздух такой свежий, приятный, солнца ещё не было и только самые верхушки гор были им освещены.

В Лозанне перешла в другой поезд и покатила в Женеву. Дорога очень красивая: всё деревни и дачи. Я всё выбирала дачу для нас и мечтала, как бы хорошо было нам поселиться здесь летом.

На вокзале в Женеве меня встретил Владимир Петрович, так как неожиданно приехал барон и Наташа осталась с ним.

Очень мне понравилась квартира: большая, светлые комнаты и масса солнца. Посидели мы сначала в гостиной, а потом Наташа отвела меня в свою комнату. Не скажу. Что бы с Наташей у меня было много общего: приходилось постоянно подыскивать тему для разговора. В 12 часов нас позвали обедать. Обед был замечательно хороший, а после обеда был чай с пирожными. В 2 часа мы отправились с Наташей осматривать Женеву, причём встретили Валю Первову и ещё одну русскую барышню, и они нас сопровождали. Шли мы вдоль озера, и пришли в сад «Mon Repos». Посидели там немного и отправились в обратный путь. То, что я видела в Женеве, мне понравилось, хотя озеро куда хуже, чем в Montreux, зато улицы и здания лучше. Видела я университет и даже проходила через него. Занятия там начнутся 12 октября н. с., и вот Фредерикс мне предложили к тому времени к ним приехать на недельку и послушать лекции. Я, конечно, страшно рада этому.

После прогулки мы уселись опять чай пить. Баронесса мне надавала массу книг. Мне, собственно, эти книги не нужны, так как я записана в библиотеку, но я их всё-таки взяла и притом нехорошо поступила: сказала, что читала «Les miserable» V. Hugo*, хотя это неправда. Как это скверно, просто ужас!

Дали мне на дорогу ещё плитку шоколада и потом мы с баронессой отправились на вокзал, причём, дорогой очень хорошо разговаривали.

На обратном пути почти всё время читала. Приехала домой к ужину, но не ужинала, а купила себе хлеба и закусила. После обеда L. и Z. приходили ко мне в комнату, а потом я писала маме письмо.

*В. Гюго «Отверженные»

30 сентября 1906 г. Суббота.

Утром ходила в Montreux, получила письмо от мамы. Известия так себе: Лена то хочет ехать в Петербург, то нет, вообще она, видимо, не в особенно хорошем расположении духа, а, следовательно, и чувствует себя неважно. Меня это очень, очень беспокоит.

Ходила взвешиваться и, оказывается, что прибавила в весе.

После обеда отправилась гулять и взобралась к Chatelard. Как там хорошо, так просто замечательно! Самый замок, утопающий в зелени, очень красив, а потом, вид оттуда прямо великолепный. Сидела там и читала.

Вернулась домой к 4-м часам, но чаю нам что-то долго не давали, так как m-me не было дома.

1 октября 1906 г. Воскресенье.

Утром проснулась и слышу по крыше: тук, тук… тук… - дождик! Всё небо обложено тучами, на горах выпал снег. Несмотря на дождь, пошла в церковь. Пастор из Женевы мне не понравился: содержание его проповеди было хорошее, но манера говорить, ужасна: страшно неестественная и театральная. Идя из церкви, промокла довольно сильно и пришлось переодеваться.

После обеда L. угостила меня, по случаю своего рождения. Шоколадом и позвала в свою комнату; там я довольно долго сидела и мы разговаривали

2 октября 1906 г. Понедельник.

На горах везде снег и здесь тоже стало холодно. Красиво было смотреть, как покрытые снегом белые верхушки гор выделялись на фоне голубого неба.

Утром ходила в Montreux, купила на базаре винограду и вернулась обратно.

После обеда сидела у себя в комнате, занималась историей и английским. За обедом m-me не было, а была только m-me Georgette, которая мне очень нравится. Я с ней разговаривала. После чая Z. и я отправились в салон: она играла на рояле и пела. Но у меня на душе было как-то тоскливо, сама не знаю почему. Что-то делается у нас дома?

3 октября 1906 г. Вторник.

Утром получила письмо от мамы. Слава Богу, известия, всё-таки, ничего себе: у Лены боли пока не повторялись и 20-го она хочет ехать в Петербург.

Погода сегодня пасмурная, туманная и не особенно тёплая.

Ходила до обеда в Montreux, купила кисточки и почтовую бумагу. После обеда рисовала, но пока ещё не могу сказать, удастся ли мне то, что я задумала. Потом занималась английским и сегодня мне было как-то легче обыкновенного.

Напившись молока, пошла к Marmillon и очень приятно провела время: сидели мы все так уютно в маленькой комнатке. M-r читал газету, m-me работала, а я с Marie разговаривала по-немецки: она передавала мне содержание нескольких книг, которые она читала. Ах, если бы я в самом деле могла принести ей пользу, как бы я была рада! Потом мы говорили о Рождестве, и тут у нас нашлось много общего.

В 6 ½ пошла домой и было уже совсем темно.

5 октября 1906 г. Четверг.

Утром получила два письма: от мамы и от Лены; они меня очень взволновали, так что я много плакала. 29-го Лена уехала в Петербург, и вот бедная мама осталась совсем одна, так как и Нюлька уехала. Мама пишет, что ей очень тоскливо, и меня это ужасно мучает. Кроме того, страшно беспокоюсь за лену: как-то она доедет и что ей там скажут.

До обеда сидела на набережной и читала. Замечательно красиво было озеро – голубовато-зеленоватое.

После обеда сидела в саду на солнце, занималась историей и английским, потом рисовала, но неуспешно. Написала Лене длинное письмо.

После ужина советовалась с m-me насчёт покупок, и она предложила мне пойти завтра с ней и всё закупить. С одной стороны я не очень рада идти с ней, а с другой стороны, может быть, удастся с ней дешевле всё купить. Спросила она меня, по ком я ношу траур и когда папа умер. Я сказала, и при этом, голос мой задрожал и на глазах выступили слёзы. Зачем? Не лицемерие ли это? Ах, как мне хочется быть вполне правдивой и честной, и как это трудно, и как я далека от этого. Молю Бога каждый день, что бы Он мне помог.

 6 октября 1906 г. Пятница.

Утром ходила на базар с m-me Chaudet. Сначала мне понравилось, но потом надоело, так как m-me Chaudet уж очень долго возилась со своими покупками. Вспоминала я всё, как мы с мамой ходили на базар, и мне было грустно. Зашли мы купить мне рубашки и ночные кофты, и заплатила я за них дороже, чем я рассчитывала.

Пришла назад и до обеда читала. Кончила «Matelot» Loti*, но скажу, что на меня эта книга не произвело никакого впечатления, тогда как Marguerite над ней плакала. Не знаю, отчего это? По-моему, уж очень мало действия в этом романе – одни картины и больше ничего.

Что-то тоскливо у меня на душе! Писем сегодня нет.

Пришла открытка от Шеффель: зовут приехать, и сами собираются сюда в будущую субботу.

Вечером написала письмо Лене и Зине.

*Пьер Лоти (фр. Pierre Loti) - псевдоним Жюльена Вио (1850-1923), французского моряка и романиста.

7 октября 1906 г. Суббота.

Известия ничего себе: Лена доехала благополучно. Слава Богу, теперь вот только, что скажет доктор?

Погода чудная и я отправилась в Montreux, а там пошла в аптеку взвешиваться, и оказалось, что прибавилась на 408 гр.

Купила себе воротник, ленту и брошку для Лены. Потом сидела на набережной и читала, было очень хорошо: озеро немного волновалось, а горы были фиолетовые.

После обеда немножко рисовала, потом пошла в сад и занималась английским.

8 октября 1906 г. Воскресенье.

Утром была в церкви. Проповедь говорил новый пастор, но она не произвела на меня ровно никакого впечатления, может быть, оттого, что я была рассеяна.

Погода восхитительная и я после обеда отправилась в Montreux. Совершенно неожиданно получила там письмо от Лены из Петербурга и была страшно обрадована. Слава Богу, доктор нашёл у неё то же, что и Митрофанов, т. е. невроз сердца, а, ведь, это, кажется, неопасно. Не пишет они ничего про то, назначил ли он ей какое-нибудь лечение. Стремится она очень домой, так как, по-видимому, Нюльке там скучно, и она капризничает.

"Испанец"

Занимаясь графоманией, я увлёкся Южной Калифорнией 1930-х годов, её жинью и людьми. Одну яркую личность я засунул в свой "ретро-детектив" не меняя даже имени. Это Уильям Мортенсен, знаменитый фотограф.

Он родился в 1897 в семье выходцев из Дании. После пары лет обучения на художника Мортенсену объявляют, что у него нет к этому талантов. В 1921-м он приезжает в Голливуд, занимается оформлением декораций и костюмов, и начинает фотографировать кинозвезд в костюмах производства Western Costume Company, в 1925 открывает собственную студию и снимает там 6 лет.

В 1931-м он неожиданно переезжает в Лагуна Бич, неподалёку от Лос -Анжелеса - нечто вроде особо живописной местности, где много художников и сумасшедших. Там он снова открывает студию, а затем, и фотошколу.

Умер в 1961-м, но его школа ещё просуществовала какое-то время.

Является автором многих книг по фотоискусству, которые не столько учат, "как надо фотографировать", сколько "как не надо", предотвращая от многочисленных ошибок.

Его переезд в Лагуна-Бич возможно, связан с тем, что снимки, сделанные им в разнузданную эпоху флапперов, стали считаться аморальными. На суде он отрицал, что сделал некоторые снимки - и обвинению это не удалось доказать.

Анатомический урок

Автопортрет

Заметно, что в ранних снимках Мортенсен пытался создать сюжет на фотографии. Ему бы здорово помог хороший фотошоп. Именно за это его много критиковало последующее поколение фотографов.

Именно за это я его и люблю.

Человеческие отношения

Об этой книге уже столько всего сказано, то есть написано, что сказать что-то новое уже едва ли возможно, и даже сам Сэлинджер, наверно, не думал о ней столько всего. Но я попробую найти свои слова.

Я попробую рассказать о ней так, как она видится мне самому, без всякой оглядки на культурную традицию. И еще так, словно рассказываю о ней кому-то, кто ее вообще не читал. Если есть еще такие люди, то мне бы очень хотелось, чтобы им захотелось ее прочитать.

Это история подростка Холдена Колфилда, рассказанная им самим, который сейчас сидит в санатории для психов, куда его отправили родители после нервного срыва, и рассказывает нам о том, что с ним приключилось, когда его исключили из частной школы за неуспеваемость, и он поехал домой, в Нью-Йорк. Это фабула романа.

Сюжет вполне прямолинеен, то есть, он начинается с того, как Холден стоит на холме неподалеку от этой школы, в канун Рождественских каникул, уже зная, что его исключили, и мысленно прощается с ней. В этом нет ничего сентиментального, потому что вообще-то, он ничуть не жалеет, что покидает это место – столько там было всякой лажи, ну как вообще во всех школах, а в этой даже еще больше, потому что она считалась привилегированной. То есть, где-то в глубине души ему, конечно, жаль, но не очень. И вот, он едет в Нью-Йорк, к себе домой, но по дороге он решает, что не стоит сразу возвращаться к своим предкам и выкладывать им все как есть, а лучше побродить по городу какое-то время, остановившись для начала в отеле. С этого и начинаются его приключения, которые в итоге приводят его в психушку, только я о них не буду здесь рассказывать, чтобы вам было интересней читать.

Но вообще-то, это всё – не главное, весь этот сюжет и фабула, это не то, что делает книгу, а вот самое то – это язык, которым она написана или, точнее, рассказана. Это настоящая живая речь, может быть самая живая из всей литературы XX века, и с первой строчки вы чувствуете рядом с собой присутствие этого парня, который рассказывает все как есть. Я худо-бедно попытался передать в этом очерке такую манеру повествования, хотя на самом деле, у меня не очень получилось, на самом деле, у меня проблемы с разговорной речью. Но, по крайней мере, я попытался.

К слову сказать, русский перевод не намного лучше этой моей попытки, то есть он конечно – ничего, но до оригинала ему далеко. Когда читаешь перевод, возникает – лично у меня – такое ощущение, что все это написала взрослая тетя, именно тетя (что так и есть), которая очень старалась говорить как подросток, при этом помня о цензуре (которая в советском союзе, как известно, была не хухры-мухры), и поэтому у нее получилась такая довольно условная подростковая речь. Поверьте на слово, эта книга стоит того, чтобы выучить английский.

Оригинльное название романа, «The Catcher in the Rye», дословно означает «Ловец во ржи» и заключает в себе особую, немного нелепую романтику, поскольку для каждого американца слово «ловец» неразрывно связано с бейсболом, этой всенародной «святыней» Америки и, возможно, самым ярким символом молодежного задора. Однако никто не играет в бейсбол во ржи. Смысл этого противоречия становится понятен, когда Холден говорит, что из всех профессий ему ни одна особо не нравится, а чем бы он хотел заниматься по жизни – так это стоять во ржи над пропастью и оберегать детишек, которые там играют и не знают, что рядом пропасть. Так видится Холдену беззаботное детство, которому угрожает взрослая жизнь, со всей ее ложью и грубостью. Бейсбольная аллегория получает лирическую окраску, когда Холден описывает нам перчатку ловца, исписанную стихами, которую он хранит в память о своем младшем брате, умершем от лейкемии. Вероятно, сам образ ржаного поля был навеян Сэлинджеру стихотворением Робрта Бёрнса, «Вечером во ржи», которое вспоминает Холден.

Очевидно, что за всей своей подростковой бравадой Холден и сам остается таким вот ребенком, играющим у края пропасти, и его учитель, мистер Антолини, пожалуй самый положительный персонаж книги, по крайней мере из взрослых (возможно, альтер-эго самого Сэлинджера), говорит ему, чтобы он не свалился в пропасть отчаяния. И приводит слова одного философа: «Желание умереть за правое дело – признак незрелости; а признак зрелости – это намерение жить за правое дело».

Хотя, конечно, существует масса компромиссов: например, как мечтает сам Холден – уехать жить в хижину в чаще леса, вместе с какой-нибудь симпатичной глухонемой девушкой. Сэлинджер почти так и сделал: то есть, если кто еще не в курсе, он уже лет пятьдесят как закрылся на своем ранчо, ничего больше не публикует (хотя друзья говорят, что он что-то пишет) и не дает никаких интервью. Просто, в какой-то момент он почувствовал, что его книги, и в частности, эта, начинают становиться культовым явлением, обрастая всевозможной липой, и как бы оборачиваясь против его собственных идеалов, и решил, что больше не даст шанса этой системе обмануть себя. И в общем, с тех пор, как он закрылся на этом ранчо, он, конечно, сам стал культовой фигурой, и едва ли не иконой для всяких тонко чувствующих натур.

Кстати говоря, в современной критике сложилась устойчивая традиция рассматривать все произведения Сэлинджера с точки зрения дзэн-буддизма, поскольку он был последователем этого учения и якобы именно из-за него решил уйти от мира. Однако, не следует думать, что его творчество невозможно понять, не зная положений дзэн-буддизма. Мораль его произведений общедоступна, и это лишний раз доказывает, что все хорошие учения применимы в обычной жизни – здесь и сейчас. «Над пропастью во ржи» – это умная и добрая книга, которая может помочь человеку в трудную минуту.

Хиппи и битники вдохновлялись ей – взять хотя бы Кена Кизи с его «Полетом над гнездом кукушки»: там герой-рассказчик, индеец по кличке Вождь, сидит в психушке и притворяется глухонемым – так его достали все вокруг. И в конце концов, он убегает оттуда, после того, как убивает из милосердия своего лучшего друга, балагура и провокатора, которому врачи сделали лоботомию. (И даже этот эпизод тоже может быть навеян одной историей из книги Сэлинджера, которую рассказывает Холдену его сестренка Фиби).

Несмотря на то, что Сэлинджер запретил экранизировать свой роман, его идеи и настроения были прекрасно переданы в фильме «По следам Холдена», воссоздающем своеобразную поэтику романа и подводящем к идее: ты тоже можешь быть таким вот Холденом.

На одном из допросов Лидия Русланова сообщила следователю, что Жуков, если ему нравилась женщина, пренебрегал элементарными приличиями. Привела пример, как во время одного застолья в Москве «он увлекся молодой дамой, женой генерала, все время танцевал только с ней, а потом они вышли и надолго пропали. Генерал этот сидел весь бледный. Наконец, Александра Диевна решительно поднялась и пошла их искать. Через некоторое время она вернулась вместе с ними. Вид у дамы был очень сконфуженный. А Жуков пытался все обратить в шутку. Но Александра потом мне сказала, что застала их в «ходе процесса».

Итак, маршал Жуков был не из последних удальцов по женской части. Но, когда ему исполнилось 54 года, он встретил, судя по всему, последнюю любовь своей жизни. Это произошло в Свердловске, в бытность его Командующим войсками Уральского военного округа в 1950 году, ее имя я уже упоминал выше. Военврач Галина Александровна Семенова была его моложе почти на 30 лет и служила в окружном госпитале. Знакомство произошло на дому у маршала, когда у него случился микроинфаркт, и ее вызвали с дежурства.

Он влюбился сразу и, выздоровев, стал с присущим ему пылом ухаживать за Галиной, которая вскоре ответила взаимностью. В 1951 году она забеременела, но произошел выкидыш. Жуков утешал: «Какие твои годы! Мы повторим». Когда его в 1953 году вызвали в Москву, он организовал перевод Галины в госпиталь Бурденко, выхлопотал ей с матерью квартиру. И стал привычно жить на два дома.

1972 год. Георгий Жуков с женой Галиной (слева) и дочерью Машей у себя на даче.

Но в этом же году ему пришлось зарегистрировать свой брак с Александрой Диевной Зуйковой, хотя, по его же признанию, интимные отношения между ними прекратились еще с начала войны. Впрочем, она и не претендовала на близость, а требовала регистрации, чтобы Жуков не ушел окончательно из дому.

Однако для него это был крайне мучительный и нежелательный акт, потому что уже в то время Жуков знал твердо: жить он будет только с Галиной, она женщина его грез. И, естественно, сочетаться узами брака он мечтал именно с ней, а не с Александрой Диевной, хотя Зуйкова и была матерью его детей. Но, поскольку стоял вопрос о назначении его министром, скрепя сердце, согласился узаконить их брак.

Любимая дочь Жукова и Галины Семеновой родилась в 1957-м, ее отец был еще женат на своей первой супруге Александре Диевне. Развод он смог получить только в 1965 году. Сразу же после этого 69-летний маршал наконец женился на матери Марии - Галине Семеновой, которую встретил и полюбил в начале 50-х в Свердловске. Она была моложе его на 30 лет!

Первая супруга, которая пыталась удержать мужа любым способом, вплоть до писем в ЦК, Хрущеву, так и не смогла смириться с обидной потерей. Через три года после развода она скончалась от инсульта.

Разбор «телеги» Хрущев поручил Екатерине Фурцевой. Та предложила понизить Галину Семенову в воинском звании и уволить из армии. Но Жуков в то время был министром обороны и весьма необходим Никите Сергеевичу. Шла борьба с «антипартийной группой» и голос Жукова в этой кампании имел немалое значение. Так что донос жены почти никак не отразился на образе жизни маршала. А он все больше времени проводил с Галиной и дочкой Марией в их квартире.

Но заявление законной жены всплыло, когда маршала снимали со всех постов на октябрьском пленуме того же года. Учли и «телегу». Так что вернуться свергнутому министру пришлось не к той, что любила и верно ждала. Впрочем, он, как только мог, находил время и для нее. И раздвоение личной жизни, естественно не могло не сказаться на состоянии здоровья травмированного опалой маршала. Тем более что такой образ жизни ему пришлось вести почти восемь лет, вплоть до января 1965 года, когда он оформил развод с Александрой и брак с Галиной.

Галине же суждено было стать последней и (как пишут некоторые биографы Жукова) самой сильной любовью маршала. Однако, подарив большое счастье на склоне лет, судьба безжалостно его в конце концов отобрала. В 1973 году Галина умерла от рака. Через полгода ушел из жизни и сам Жуков. На следующий день Марии исполнилось всего 17 лет.

Клавдия Евгеньевна с внучкой Машей. 1977-й год.

Однако благополучию новой семьи почти немедленно помешали болезни. В декабре 1967 года у Галины был обнаружен запущенный рак груди. Операция запоздала. А через месяц у Жукова произошел инсульт, и он был парализован. Тяжко болели оба. В ноябре 1973 Галина была госпитализирована и через неделю скончалась. Такого удара маршал не перенес, он почти не выходил из больницы и через полгода скончался. Это произошло 18 июня 1974 года.

Георгий Константинович Жуков завещал похоронить себя рядом с Галиной Александровной. Но Брежнев решил иначе. Маршала кремировали, и урну с прахом захоронили у кремлевской стены.