Anna_Livia все записи автора

He not busy being born is busy dying.
Bob Dylan
(Выбор у нас один -- меж рождением и смертью. Боб Дилан)

Dusk was falling quicly. It wasjustafter 7 р. m., and the month was
October.
Patricia Highsmitb.
"A Dog's Ransom"
(...Смеркалось быстро. Был восьмой час вечера, месяц -- октябрь.
Патриция Хайсмит. "Песий выкуп")


В воскресном выпуске каринтской "Фолькс-цайтунг" под рубрикой "РАЗНОЕ" было напечатано: "В ночь на субботу домашняя хозяйка из А. (община Г.) пятидесяти одного года покончила жизнь самоубийством, приняв слишком большую дозу снотворного".
Прошло уже почти полтора месяца с тех пор, как умерла моя мать, и мне хочется засесть за работу прежде, чем горячее желание написать о ней, овладевшее мной на похоронах, остынет и вновь обратится в тупое оцепенение, с которым я реагировал на известие о ее самоубийстве. Да, скорее засесть за работу, ибо горячее желание написать о матери, хоть оно внезапно и возникает еще иной раз, бывает столь смутным, что мне понадобится усилие, чтобы сообразно своему состоянию не просто выстукивать на пишущей машинке какую-нибудь одну букву. Подобная механотерапия сама по себе не помогла бы мне, а лишь усугубила бы мою пассивность и апатичность. С тем же успехом я мог бы уехать -- в дороге моя бездумная дремота и безделье к тому же не так действовали бы мне на нервы.

Последние месяц-полтора я стал более раздражительным, при беспорядке, холоде или тишине со мной лучше не заговаривать, я подбираю каждую нитку или крошку на полу. Меня порой удивляет, что вещи не валятся у меня из рук, я словно бы внезапно теряю чувствительность, вспомнив об этом самоубийстве. И все-таки я мечтаю о таких минутах, ведь тогда оцепенение проходит и в голове проясняется. Я ощущаю ужас, но он действует благотворно: наконец-то разогнана скука, тело расслабилось, нет нужды напрягаться, время течет безболезненно.
Самым скверным в такие минуты было бы чье-то участие -- взглядом, а тем более словом. Тогда я сразу же отвожу глаза или обрываю говорящего. Мне необходимо ощутить: то, что я сейчас испытываю, никому не понять, и поделиться этим ни с кем нельзя -- только так мой ужас получает истинный смысл, обретает реальность. Но стоит кому-то заговорить о нем, как мной вновь овладевает скука, и опять все случившееся утрачивает свое значение. Тем не менее я время от времени с каким-то безрассудством рассказываю людям о самоубийстве матери и сержусь, если кто-нибудь осмелится сделать какое-либо замечание. Лучше всего, если меня в эту минуту отвлекут или начнут подтрунивать надо мной.
Когда Джеймса Бонда в последнем фильме спросили, мертв ли противник, которого он только что перебросил через перила, и он ответил: "Надо надеяться!", я, например, рассмеялся с облегчением. Шуточки о мертвецах и смерти меня не трогают, наоборот, они даже действуют на меня благотворно.
Приступы страха бывают всегда очень короткие, это скорее провалы в небытие, чем приступы; мгновение спустя бездна вновь затягивается, и если я с кем-то веду разговор, то тут же пытаюсь выказать особую заинтересованность, словно бы допустил неучтивость к собеседнику.
Кстати, с тех пор, как я начал писать, эти припадки, потому, видимо, что я пытаюсь описать их как можно точнее, вовсе исчезли, пропали. Описывая их, я вспоминаю о них как о завершенном периоде своей жизни, и усилия, которые я затрачиваю, чтобы вспомнить их и выразить, целиком поглощают мои силы, и мгновенные дневные кошмары, мучившие меня последнее время, оставили меня в покое. Дело в том, что у меня порой случались "приступы": самые обыденные представления, многократно повторяемые, стертые за годы и десятилетия изначальные представления, внезапно распадались, и я испытывал боль от тотчас образовавшейся в сознании пустоты.
Теперь это прошло, у меня больше не бывает таких приступов. Когда я пишу, я неизбежно пишу о прошлом, о том, что вытерпел, по крайней мере относительно того времени, когда я пишу. Я занимаюсь литературным трудом так же, как обычно, отчуждаюсь, превращаюсь в машину, которая вспоминает и выражает определенные мысли. Я пишу историю матери потому прежде всего, что полагаю, мне о ней и о причинах ее смерти известно больше, чем какому-нибудь постороннему репортеру, который, вероятно, без труда мог бы объяснить этот интересный случай самоубийства с помощью религиозной, индивидуально-психологической или социологической таблицы толкования снов; кроме того, я пишу и в собственных интересах: когда появляется дело, я оживаю, и, наконец, потому, что хочу не хуже какого-нибудь стороннего репортера, хотя и на иной манер, сделать из этого САМОУБИЙСТВА показательный случай.
Разумеется, все эти мотивы произвольны и могут быть заменены другими, равным образом произвольными. Так, например, краткие мгновения, когда я словно терял дар речи, и горячее желание выразить свое состояние были тоже поводом к тому, чтобы взяться за перо.
Приехав на похороны, я нашел в сумочке матери квитанцию номер 432 на заказное письмо. В пятницу вечером, прежде чем пойти домой и принять снотворное, она послала мне во Франкфурт заказным письмом копию завещания. (Но зачем СРОЧНОЕ?) В понедельник я зашел на ту же почту позвонить по телефону. Прошло два с половиной дня после ее смерти, перед почтовым чиновником я увидел желтый блок квитанций на заказные письма: за прошедшие дни было послано еще девять, номер следующей квитанции был теперь 442, внешне эта цифра так походила на ту, которую я хорошо помнил, что я в первую минуту растерялся и посчитал все случившееся недействительным. Желание рассказать кому-нибудь обо всем этом прямо-таки придало мне бодрости. День стоял очень ясный, поблескивал снег, мы ели суп с фрикадельками из печенки; "Все началось с того, что..." -- если так приступить к рассказу, все покажется выдумкой и мне не пробудить у слушателя или читателя ни участия, ни сочувствия, просто я расскажу ему совершенно невероятную историю.

Итак, все началось с того, что пятьдесят с лишним лет назад моя мать родилась в той самой деревне, в которой и умерла. Вся полезная земля вокруг принадлежала тогда церкви или родовитым землевладельцам; часть земли они сдавали в аренду населению, состоявшему главным образом из ремесленников и бедняков крестьян. Всеобщая бедность была так велика, что собственный клочок земли был большой редкостью. Фактически здесь сохранялось положение, существовавшее до 1848 года, когда формально было отменено крепостное право. Мой дед -- он жив еще, сейчас ему восемьдесят шесть лет -- плотничал и наряду с этим возделывал с помощью жены землю, косил луга, за что вносил владельцу ежегодную арендную плату. Он был словенец по происхождению и родился вне брака, как и большинство детей бедняков в то время; став взрослыми, они не имели ни средств для женитьбы, ни жилья для семьи. Но мать деда была дочерью зажиточного крестьянина, а отец деда -- дед называл его не иначе как "производителем" -- батрачил у него. Так или иначе, но мать деда получила средства на покупку собственного маленького хозяйства.
Многие поколения неимущих батраков с прочерками в метрических свидетельствах рождались и умирали в чужих домах, не оставляя никакого наследства, ибо все их имущество состояло из праздничного костюма, в котором их и клали в гроб; дед первый вырос в родном доме, а не в чужом, где бы его только терпели за ежедневный труд.
В защиту экономических основ западного мира в разделе экономики одной из газет недавно было сказано, что собственность -- это ОВЕЩЕСТВЛЕННАЯ СВОБОДА. Для моего деда, первого владельца хоть какого-то недвижимого имущества в длинном ряду неимущих и, следовательно, бесправных, это определение, может быть, еще и подошло бы: сознание, что ты хоть чем-то владеешь, давало ощущение свободы, и потому после многовекового безволия у этих людей внезапно пробудилась воля: они захотели еще большей свободы; в случае с дедом это с полным основанием означало жажду увеличивать состояние.
Первоначальное имущество было, правда, настолько мало, что требовалось приложить все силы, чтобы его хотя бы сохранить. Оставалась, таким образом, единственная для честолюбивых мелких собственников возможность: копить.. Вот мой дед и копил, пока не потерял накопленное во время инфляции двадцатых годов. Позже он снова начал копить, и не только откладывал деньги, но, главное, подавлял свои желания, предполагая это иллюзорное отсутствие желаний и у своих детей; жена его -- будучи женщиной -- от роду о каких-либо желаниях и думать не смела.
Дед продолжал копить -- до тех времен, когда детям понадобится выделить приданое для женитьбы или необходимое имущество для профессиональной деятельности. Употребить накопленное на их ОБУЧЕНИЕ -- подобная мысль, особенно в отношении дочерей, просто не могла прийти ему в голову. Вековые страхи голи перекатной, для которой повсюду была чужбина, вошли также в плоть и кровь его сыновей, и, когда одному из них, скорее случайно, чем по принятому заранее решению, досталось бесплатное место в гимназии, он и нескольких дней не выдержал непривычной обстановки; ночью пешком прошагал он сорок километров из окружного центра домой, а там -- была как раз суббота, когда обычно дом и двор приводились в порядок, -- ни слова не говоря, принялся мести двор; шорох метлы на рассвете говорил сам за себя. Столяром он потом стал дельным и был вполне доволен судьбой.
Он и его старший брат погибли в самом начале Второй мировой войны. Дед до войны продолжал копить и вновь потерял накопленное в безработицу тридцатых годов. Он копил, а значит, не пил, не курил и, можно сказать, не играл. Единственное, что он себе позволял, -- это сыграть в карты в воскресенье; но и те деньги, которые выигрывал -- а играл он с умом и почти всегда бывал в выигрыше, -- он откладывал, разве что совал самую мелкую монету детям. После войны он снова начал копить и копит поныне, хоть и получает пенсию от государства.
Его сыну, оставшемуся в живых, владельцу столярной мастерской, в которой заняты двадцать рабочих, нет нужды копить; он вкладывает деньги в дело; а это значит, он может пить и играть, в его положении это даже полагается. У него, в отличие от всю жизнь молчавшего, замкнувшегося в себе деда, благодаря этому несколько развязался язык, что он использует, представляя, как член общинного совета, захудалую маленькую партию, грезящую на основании великого прошлого о великом будущем.
Женщина, родившаяся в таких условиях, была заранее обречена. Можно сказать и утешительно: у нее по крайней мере не возникало страха перед будущим. Гадалки на храмовых праздниках предсказывали будущее по руке только парням, а у женщин какое будущее -- смех да и только.
Нет права на инициативу, все заранее определено: первые заигрывания, смешки, смущение, позже первый раз -- чужое холодное лицо, к которому понемногу привыкаешь, первые дети, недолгие минуты со всеми после возни на кухне, глухота к ней окружающих, ее глухота к окружающим, привычка разговаривать с самой собой, больные ноги, расширение вен, а там беспокойный сон, рак матки, и со смертью исполнено предопределение. Все это составляло элементы детской игры, в которую охотно играли местные девочки: устала -- очень устала -- больна -- тяжело больна -- умерла.
Мать была предпоследней из пятерых детей. В школе она проявила себя умной девочкой, учителя давали о ней самые положительные отзывы, больше всего хвалили за аккуратный почерк; но школьные годы быстро кончились. Учение было как бы детской игрой; женщина получала положенное законом образование, но, став взрослой, обнаруживала его ненужность. Ей приходилось привыкать дома к будущим семейным обязанностям. Да, страха она не испытывала, кроме естественного -- в темноте и в грозу; и ощущала только переходы от тепла к холоду, от влаги к сухости, от душевного равновесия к недомоганию. Время, отмеченное церковными праздниками, пощечинами за недозволенное посещение танцплощадки, завистью к братьям, радостью участия в хоре, бежало быстро. Все, что еще происходило в мире, было как бы в тумане; газет они не читали, кроме воскресной газеты их епархии, да и в ней только роман с продолжениями.
А сами воскресенья: вареная говядина с соусом из хрена, игра в карты, смиренное присутствие женщин, однажды всей семьей сфотографировались возле их первого радиоприемника.
Мать была непоседой, на всех фотографиях она то встанет руки в боки, то обнимет младшего брата. И всегда весело смеялась, словно и жить иначе не могла.
Дождь -- солнце, на улице -- дома: женские настроения зависели от погоды, поскольку "на улице " почти всегда означало -- собственный двор, а "дома" -- только свой дом без своей комнаты.
Климат в наших краях подвержен резким колебаниям: холодная зима и знойное лето, но после захода солнца или просто в тени можно и летом замерзнуть. Много дождей; часто уже в начале сентября перед слишком маленькими окошками все дни напролет висит влажный туман, окошки и сегодня делают не больше; капли воды на бельевых веревках, жабы в темноте под ногами, комары, насекомые, ночные бабочки даже днем, под каждым поленом в дровянице мокрицы и черви; с этим надо было мириться, другой жизни они не знали.
Изредка она, ничего не желая, была чуть счастлива, чаще же, не желая ничего, -- чуточку несчастлива.
Возможностей сравнить свой уклад жизни с иным укладом нет: что ж, и никаких потребностей? Продолжение следует